?

Log in

No account? Create an account

EPISTULARUM

Ничего трудного: только жить согласно своей природе. Трудно это лишь по причине всеобщего безумия


ЕДВА ПРЕДЕЛЫ ИМЕЮЩЕЕ МОРЕ
cambria_1919
Это вот вы учили наизусть в школе?
Из Ломоносова?

"Карл Пятый, римский император, говаривал, что гишпанским языком с Богом, французским - с друзьями, немецким - с неприятелем, италианским - с женским полом говорить прилично.
Но если бы он российскому языку был искусен, то, конечно, к тому присовокупил бы, что им со всеми говорить пристойно, ибо нашёл бы в нём великолепие гишпанского, живость французского, крепость немецкого, нежность италианского, сверх того богатство и сильную  в изображениях кратость греческого и латинского языков".

Цитата расхожая.

И всегда любопытно было, по какому же поводу Ломоносов такое написал.
И когда?

20 сентября  1755 года вышла "Российская грамматика", которую и создал наш "человек-университет" (Мелетий Смотрицкий, по грамматике которого занимался сам Ломоносов, учил церковнославянскому).

Самое насущное было дело - живой язык с "великолепием гишпанского" существовал, а законов его никто толком не разумел.

В Предисловии к своей книге Ломоносов и поведал о полиглоте Карле Пятом, властителе полумира.
Этот император - тот самый меланхоличный и надменный рыцарь с портрета Тициана - в самом деле знал языки, о которых пишет Ломоносов.
И в самом деле острил в этом духе.
Правда, Ломоносов опустил как несправедливое окончание bon mot Карла - что по-английски с лошадьми "говорить пристойно". Карл неистово соперничал с Англией и потому терпеть не мог ничего английского.

Свою Грамматику Ломоносов посвятил и представил человеку совсем иного века - великому князю Павлу Петровичу, сыну Екатерины и Петра III.
Будущему российскому императору.

Павлу тогда едва исполнился год.
Что вырастет из него русский Гамлет, странный и непонятый монарх, никто тогда предположить не мог .
Как не мог предположить и страшного конца этого ангелоподобного младенца.
Ведь на троне ещё блистала Елисавета Петровна, а Пётр Фёдорович (пока ещё не Третий, бессчастный) и Екатерина Алексеевна (ещё ничуть не Великая) очень не ладили между собою, но и не враждовали  до смертоубийства.

Не мог знать Ломоносов и того, что российская грамматика будет Павлу глубоко неинтересна, как и словесность как таковая.

Титул маленького Павла в те времена - в 1755 году - выглядел в высшей степени экзотично: труд Ломоносова  посвящён "великому князю Павлу Петровичу, герцогу голстейн-шлезвигскому, стормарнскому и дитмарсенскому, графу ольденбургскому и делменгорстскому и прочая". 
Хотелось бы и "прочая" узнать - что за диковинные владения ещё за ним числились.

Но главное и удивительное вовсе не это!
А то, что в середине 18 века на русском языке ещё не было создано ничего из того блистательного, великого и всесветно прославленного, что появилось позже.
Творения пистателей той поры кажутся нам теперь неловкими, натужными и оттого забавными. Часто скучноватыми. Часто косноязычными.

Но Ломоносов, как истинный знаток сути вещества, был уверен: золото - язык - уже есть, не родились только мастера.

Странным образом эта уверенность в богатстве и огромных возможностях русского языка в тот век буквально носилась в воздухе.
Живая русская речь опережала в развитии литературу!

Княгиня Е.Р. Дашкова в 1783 году на открытии Российской академии прямо заявила:
"Российский язык красотою, изобилием, важностью и разнообразными родами мер в стихотворстве, каких нет у других, превосходит многие европейские языки, а потому и сожалительно "...- что владение речью и письмом не на высоте.

Правда, во времена Екатерины чтение стало модным. Императрица эту моду всячески насаждала (она и сама обожала сочинять, хотя особым талантом не обладала).

Русских сочинений было мало.
Зато переводы с немецкого и французского, а то и с латыни,  сыпались, как из рога изобилия.
Вся образованная молодёжь взялась за это благое дело - и не без успеха.

Дашкова переводчиков хвалила:
"Сильное красноречие Цицероново, убедительная сладость Демосфена, великолепная Вергилиева важность, Овидиево приятное витийство и гремящая Пиндара лира не теряют своего достоинства; тончайшие философские воображения, многоразличные семейственные свойства и перемены у нас пристойные и вещь выражающие речи".
Это она, конечно, у Ломоносова списала, из того же Предисловия, чуть переделав (как будто знала теперешний закон об авторском праве).
Метафоры поэта Ломоносова (скажем, что русский язык - "едва пределы имеющее море") она опустила: никто бы не поверил, что она сама такое могла сочинить.

Однако суть речи: оригинальная русская литература, по справедливому мнению княгини, всё никак не достигала уровня европейского.

"До какого бы цветущего состояния довели россияне свою литературу, если бы познали цену языка своего" - сетовала княгиня.
Кстати, ярая англоманка.
И при этом столь же страстная патриотка - тогда одно другому ничуть не мешало.

Поколение Дашковой жаждало русской литературы, достойной русского языка.

Но пришлось подождать.
Совсем немного.
В самом конце этого бурного и многое попробовавшего впервые века наконец родился Пушкин.

БРАССАДА
cambria_1919


Цветёт у меня вот такая штучка с воинственным именем.
Не особо распространённая и не всем известная.
"Красивое имя, высокая честь" - но так вышло чисто механически, сложением родительских имён.
Это гибрид двух видов орхидей.
Брассия+Ада.
От брассии тут стрельчатость и звёздчатость (или паукообразность - это как на чей вкус), то есть форма.
От ады - ослепительный жёлтый цвет. Чем цветок старше (держится месяцами), тем оранжевее.
Подобно большинству орхидей, брассада непритязательна, почти как сорняк.
Характер выдержанный, нордический.

ВКУС КРАПИВЫ
cambria_1919

Это вкус весны.
И её цвет - первозданно зелёный.
Весенние зубчатые бархатные листья. Крапивные заросли, ещё не превратившиеся в жгучие джунгли, жестокие и грубые.
И стебли пока нежные, из которых ещё невозможно сделать жгуты и мешковину.

Весна, солнце, счастье, авитаминоз.
Когда так, как у нас, контрастно меняются сезоны, неповторимость и краткость каждого сезона сладка.
И в каждом сезоне бывает то, чего не купить в самых дорогих магазинах.
Весенняя крапива! Ничто так не вкусно в зелёных щах.

Считается, что в старину крапиву и прочую травку начинали класть в щи тогда, когда кончалась квашеная капуста.
Возможно.
Не и от бедности ели крапиву. Просто нравилось.
Княгиня Е.Р. Дашкова писала из своего имения:"...Здесь уже два, три дня весна... Воздух мягок, и к столу уже шесть дней подают дикий цикорий и крапиву".

Помимо крапивы, в зелёные щи шли известный всем щавель, сныть, лебеда. Каждая травка со своим вкусом, а кислота щавеля всех мирит.
Такие щи готовили дома, подавали и в ресторанах.
Скандальный нобелиат Кнут Гамсун их попробовал и сделал вывод:
"Щи - это мясной суп, не обычный непозволительно скверный мясной суп, а чудесное русское кушанье с наваром из различных сортов мяса, с яйцом, сметаной и зеленью. Собственно говоря, мне кажется, немыслимо есть что-то после щей".

Если щи со свежей или квашеной капустой варили круглый год, то зелёные были исключительно весенней радостью.
Неотделимой от прочих весенних радостей и забот.
Пушкин, правда, весны не любил. Потому он подшучивал над теми, кто с первыми весенними деньками  устремлялся поближе к природе:

Вот время: добрые ленивцы,
Эпикурейцы-мудрецы,
Вы, равнодушные счастливцы,
Вы, школы Лёвшина  птенцы,
Вы, деревенские Приамы,
И вы, чувствительные дамы,
Весна в деревню вас зовёт...

"Школы Лёвшина птенцы" - это усердные хозяева, читавшие руководства по ведению дома и сельских работ, написанные В.А.Лёвшиным (1746-1826).
Этот плодовитый автор (масон, разумеется, по тогдашней моде) был крайне беден и обременён многочисленным семейством.
Потому он неустанно переводил с немецкого романы, биографии, басни и пр.

Однако прославили его сборники всеполезных сведений по домашнему хозяйству.
Названия этих руководств говорят сами за себя : "Садоводство полное", "Всеобщее и полное домоводство", "Погребщик, или Полное наставление, как обходиться с виноградными винами", "Хозяин и хозяйка" ( с немецкого в 12 томах).

Брался Лёвшин и за медицинские темы, популярные и сегодня - он составил пособие "Врач деревенский, или Благонадёжное средство лечить самому себя".
И не только себя - есть у него и "Полный русский конный лечебник".

Однако нас интересует его книжка "Русская поварня".
Это уже не компиляция из немецких источников! Это своё, исконное.
В этой книжке есть и рецепт зелёных крапивных щей, какими они вкушались в дворянских домах конце 18 века.
Готовили их так:

"Взять молодой крапивы, отварить в кипятке (разумеется, перебравши и ополоснув). Отжать и изрубить очень дробно.
Между тем варить в воде говядину или баранину кусками с прибавкою нескольких кусков ветчины.
В середине варения положить крапиву в количестве, чтобы сделалось густовато.
Для лучшего вкуса можно крапиву пообжарить в масле и посыпать мукою.
Когда поспеет, положить во щи яиц, сваренных вгустую, и каждое разрезав пополам.
Подавать, забелив сметаною".

Вот как всё скромно.
Забеливание любых щей сметаной, молоком и загущение мукой долго считалось обязательным.
Мучная заболтка из русских похлёбок и щей исчезла, считается, уже в 19 веке под влиянием французской кухни.
Потому что французы в суп муки не клали.
Они клали её в соусы.

Тем не менее, уже без заболтки, крапивные щи пережили французское кулинарное нашествие.
Спустя век после Лёвшина они очаровали норвежца Гамсуна, который тогда путешествовал по России (до его дружбы с Геббельсом было ещё очень далеко).

Сейчас - как раз пора крапивных щей.
Пока не придёт пора окрошки.







МАТИЛЬДА И ПРИЦЕЛЬНАЯ ТРУБА
cambria_1919
Не знаю, почему в Европе появилась мода министрами обороны делать дам вполне мирных профессий.
Некомпетентность сделает и добрые намерения вредом и разорением.

У нас в России спокойно и из самых лучших побуждений вредили не только (и не столько) несведущие дамы.
В старину было принято занимать родственников императора - великих князей - на высоких военных должностях.
Августейшим давали военное образование (необременительное), и они начинали командовать.
Кто чем.
Чаще всего не особенно удачно.
Но критиковать их было не принято, снимать с должностей тоже.
И вообще - куда их было ещё девать?

Из самых малополезных великих князей выделялся глава российского военного флота - красавец и дамский угодник Алексей Александрович, брат Александра III. Моряки, не стеснявшиеся в выражениях, за глаза называли своего начальника "семь пудов августейшего мяса".

Его кузен, начальник Главного артиллерийского управления  великий князь Сергей Михайлович, в артиллерии всё-таки разбирался.
Однако был он человеком закрытым, флегматичным и подверженным влияниям.
Потому в своём деле тоже наделал много ошибок.

Как-то великий князь был в Англии и пленился показанными ему прицельными трубами для береговых орудий.
Пленился настолько, что сразу же решил закупить эти штуки для России.
В это время как раз доделывались на российских заводах орудия для береговой охраны Финского залива.
Заказ был серьёзный - на 3 600 000 рублей золотом.
Сергей Михайлович потребовал все береговые установки срочно переделать под понравившиеся ему английские прицелы.

Главное артиллерийское управление пришло в ужас: великий князь не заметил, что прицелы англичан разработаны для гористых условий и никак не подходят для низменных берегов Финского залива.
Более того, они будут вредить  - давать большую погрешность при стрельбе.
Но как все эти расчёты предъявить особе императорской крови?

Член совета управления А.Н.Крылов вспоминал, что моряки и артиллеристы ломали голову, "как бы всё это скрыть от Сергея; нельзя же ему доложить, что  он внёс нелепое предложение... Боялись "огорчить" великого князя оспариванием его мнения: к празднику припомнит строптивость да из наградного списка и вычеркнет".

Под разными предлогами заседание по вопросу откладывали. Великий князь же требовал ответа.
Дольше выкручиваться было нельзя.

На заседание наконец прибыл начальник артиллерии Кронштадта генерал А.А. Маниковский (его отсутствие и болезнь были благовидным предлогом отсрочек).
Он был возмущён, что вопрос до сих пор не решён: ведь ясно, что проект великого князя не нужен, вреден, дорог.
Но как это объявить?

Многоопытный секретарь комитета предложил:
- Надо дождаться, пока великий князь Сергей уедет в отпуск, нельзя ему показывать журнал с нашим решением. А потом он всё забудет.

Кто-то из генералов решил потрафить великому князю и вдруг выступил с особым мнением:
- А я не усматриваю, отчего эта прицельная труба не будет давать требуемой точности.
На что Маниковский, только что представивший точные расчёты, взорвался и заявил с моряцкой прямотой:
- Ваше превосходительство, если вы эту трубу окуляром всунете себе в ж..у, тогда, может быть, усмотрите!

В общем, разгорелся бурный скандал.
Спасти дело (цена - миллионы казённых денег) могло только удаление куда-нибудь великого князя.

Снова опытный секретарь дал мудрый совет:
- Попробуйте устроить так, чтобы Сергей поскорее поехал за границу, где сейчас сезон (дело было в августе 1912 года - С.) - в Трувиль или в Ниццу.
Директор военного завода в недоумении:
- Но как это сделать?
- Поднесите пачечку штук в сто "катенек" ( купюра в 100 р. с портретом Екатерины Великой - С.) Матильде. Пусть она увлечёт Сергея с собою купаться в Трувиль, тогда и журнал с нужным решением получите.

Так и сделали.
После отпуска на море великий князь в самом деле больше не вспоминал об английской прицельной трубе.

Прекрасная Матильда Кшесинская была настоящей звездой российской коррупции.
Но иногда, беря взятку - как в этом случае - могла послужить и доброму делу.
Ей  ведь было всё равно. Она всю жизнь счтала, что своё немалое богатство (потерянное в годы революции) обрела вполне честным путём - то есть обогатилась не как куртизанка, а как незаменимый посредник между бизнесом и великими князьями.

В её руках таких князей было двое - наш Сергей Михайлович, наивный и преданный, и молодой Андрей Владимирович.
От Андрея Матильда родила сына Вову, но отчество сын Кшесинской долгие годы носил Сергеевич.

Родные Сергея были уверены: он полагал, что он единственный возлюбленный блестящей и практичной звезды балета.
Этот некрасивый и застенчивый человек был однолюбом. В разлуке с Матильдой (и с артиллерией, доставлявшей столько хлопот) он отводил душу, разводя капусту и картофель.

Он погиб от пули большевиков в Алапаевске 5 июля 1918 года.
И мёртвым сжимал он в руке медальон с портретом Кшесинской и трогательной надписью "Маля".

Большая любовь. Большие деньги. Большая политика. Большая история. Большие глупости. Большая трагедия.
Всё это должно бы быть совсем отдельно.
Но - не бывает.


 

СКОЛЬКО-СКОЛЬКО?
cambria_1919
Наша гордость - Третьяковская галерея - дело жизни одного человека.
Общество и государство присоединились к этому делу много позже.
Сначала была страсть и упорство московского купца Павла Третьякова. Десятилетиями он собирал и пестовал русскую живопись, что было тогда совершенно немодно (младший брат Третьякова, Сергей, долго коллекционировал французов и лишь со временем тоже стал тянуться к русской живописи).

Галерея братьев Третьяковых преподнесена была в дар городу Москве.
Дар огромной ценности.
Меценаты Третьяковы были бумагопрядильными магнатами, выладельцами торгового дома и банкирами.
Люди весьма небедные, потому на живопись тратили много.

К моменту смерти в 1898 году состояние Павла Михайловича Третьякова оценивалось в 3, 8 млн. рублей (не считая недвижимости).

Много это или мало?
Сравнимо ли с состояниями теперешних российских набобов?
Может, у Третьяковых куры настолько денег не клевали, что создать знаменитую галерею для них было плёвым делом?
А нашим богачам пока едва-два на виллы и яхты хватает?
И выпестованные ими художественные галереи, больницы, школы ещё впереди? Когда они сами насытятся?

Перевод размеров старых состояний "на наши деньги" штука непростая. Слишком много тонкостей и нюансов, слишком разнится покупательная способность денег в разные эпохи.
Однако знатоки вопроса грубо прикинули, что тогдашний - 1898 года - российский рубль примерно равен 11-12 теперешним долларам (а тогда за доллар давали два рубля).
Теперь перемножаем  третьяковские миллионы (3 800 000 р.) на 12, и...

Что-то не очень впечатляет.
В сравнении с миллиардами из списка Форбс.
И даже с суммами, которые, по мнению следствия, растрачены на булавки в проштрафившихся театрах.

Да, не был энтузиаст Третьяков так несметно богат, как Прохоров или Абрамович. Которые что-то и подзабываться стали, растворились со своими миллиардами в каких-то неведомых золотых далях.
Не мелочась с галереями.

Впрочем, и сам Павел Третьяков себя выдающимся богатеем не считал: "В Москве многие много богаче моего брата, а мои средства в шесть раз менее, чем у него".

Потому и коллекцию собирал он не только с щедростью мецената, но и с купеческой сметкой.
Платил художникам столько, чтобы они не чувствовали ни в чём недостатка - но не более.
Не считал за грех и поторговаться.
Просят за портрет тысячу рублей - он сторгуется за восемьсот. И говаривал: там двести, тут двести - глядишь, и вместо четырёх намеченных картин пять можно купить. Для искусства это же лучше!

Чтобы галерея пополнялась и после кончины коллекционеров, П.М. Третьяков в завещании выделил особый капитал - 100 000 рублей (потом и сын его добавил ещё 125 000).
На проценты от этого капитала закупались новейшие шедевры. Тоже хороший купеческий подход.

И всё-таки много ли это - третьяковские миллионы и третьяковская тысяча за портрет?

Тысяча тогда была тысячей - суммой весомой.
Жалование министра было 2 тыс. в месяц.
По нисходящей: столичный профессор имел 350 р. в месяц.
Учитель гимназии - 80.
Сторож на железной дороге - 18-20.
Как-то так.

Про миллионы - броненосец для казны стоил от 7 до 15 млн. золотых рублей.

Правда, считается, что тогда продукты были баснословно дёшевы, как и прислуга (а предметы роскоши, напротив, дороги).
Об этом ностальгически и подробно вспоминалось в несытой эмиграции.
Аркадий Аверченко:
"... есть у тебя 50 рублей - пойди к "Кюба", выпей рюмочку мартеля, проглоти десяток устриц, запей бутылочкой шабли, заешь котлеткой даньон, запей бутылочкой поммери, заешь гурьевской кашей, запей кофе с джинджером.
Имеешь 10 целковых - иди в "Вену" или "Малый Ярославец". Обед из пяти блюд с цыплёнком в меню - целковый, лучшее шампанское - восемь целковых, водки с закуской - два целковых"...

Это из сборника, не зря названного "Осколки разбитого вдребезги" (1921).

Но от совсем уж от житейского "пёстрого сора" - водки с закуской - поднимемся в  выси, к коллекции Павла Третьякова.
Собственный вкус, уверенность в важности дела собирания, патриотизм и щепетильность в расчётах вели мецената всю жизнь от шедевра к шедевру.
Правда, первые картины, неважные, он купил совсем юношей на Сухаревском рынке - они шли по 5 рублей каждая.
А первой картиной русской коллекции стало нравоучительное "Искушение" Н. Шильдера (75 р.)

Уже маститым собирателем Третьяков картины значительные, этапные приобретал за серьёзные деньги. Вполне сознательно. Например, восточная серия В.Верещагина стоила ему 90 тыс.
Ведь Верещагин был самым популярным в Европе русским художником своего времени.
Даже модным.

Шумным успехом пользовалась и всем известная "Княжна Тараканова" К. Флавицкого.
История её покупки почти анекдотична.
Автор запросил за свою мелодраму в красках 5 тыс., а Третьяков считал, что она стоит не дороже 3-х.
Долго спорили, но так и не столковались.
После смерти художника Третьяков попытался купить картину у наследника, брата художника, но тот выставил вообще несусветную цену - 18 тыс.
Третьяков вновь от покупки воздержался.
Постепенно наследник умерил свои аппетиты, и красавица, гибнущая в мутной пучине наводнения среди мечущихся крыс, водворилась в стенах галереи братьев Третьяковых.
Конечная цена - 4 300 р.

Павел Третьяков был крайне принципиален и не терпел вкусовщины.
В том числе собственной.
Он покупал и те вещи, что были ему не вполне по вкусу, но оказывались важны для общей картины развития русской живописи.
Так, нельзя не согласиться с мнением Павла Михайловича, что медведей на картине И.Шишкина "Утро в сосновом лесу" многовато, и они снижают тонкую поэзию рассветного пейзажа, а "Алёнушка" В. Васнецова имеет зловещую и не слишком симпатичную физиономию.
Но обе картины всё-таки были приобретены - и стали чрезвычайно популярны.

Всего, по подсчётам специалистов, Третьяков потратил на дело своей жизни - коллекцию - более полутора миллионов.
Этот несуетливый, тихий человек в быту был скромен (как и его домашние), к роскоши равнодушен.
Он обожал предаваться чисто коллекционерским радостям - продумывал развеску, лично лакировал картины, посещал мастерские творцов, чтобы "застолбить" за своей галереей ещё не законченные шедевры.

Что его собрание будет передано соотечественникам, Москве, он  решил сразу.
Так и написал в завещании, которое, как серьёзный бизнесмен, составил ещё в 28 лет.
Такие были люди.


 

ЧЕЛОВЕК С БРЕВНОМ
cambria_1919
У нас во дворе сегодня субботник.
Зазывают всех. Энтузиасты вышли "строить и месть". Скребут, сгребают прошлогоднюю листву и траву (от этого вряд ли новая трава будет пышнее).

Но почему, почему я не могу искренне откликнуться на призыв "Это же всё наше общее, надо потрудиться и всё вычистить"!
Почему не могу признать общими (то есть и моими тоже) грязные бумажки и бутылки под скамейкой, окурки под балконами, какие-то тряпки в кустах?
Почему мне таки противно стирать чьи-то плевки и убирать кем-то набросанный мусор?

Несознательность.
Хотя я ничего не имею против пролетариата.
Но субботники всё же дело коммунистическое. Антикоммунистический субботник абсурден. Когда не "один за всех и все за одного".
Субботники придумали московские железнодорожники - не хватало локомотивов, чтобы подвозить в столицу продовольствие. Рабочие ремонтировали паровозы безвозмездно и в выходной.
Потому что был нужен хлеб.

Ленин пришёл от этой инициативы в полный восторг. В этом привиделось что-то из светлого будущего, когда все будут работать не из-под палки, а по зову сердца.
Решили проводить субботники не только по ремонту паровозов (это мало кто умел делать).
Надо было убрать с улиц мусор и завалы всякого хлама, составлявшие декорации тогдашней "разрухи".

Стал знаменитым субботник в Кремле.
Он прошёл 1 мая 1920 года. Тогда и началась традиция радостно и массово  мести дворы и улицы.
Есть много картин, на которых Ленин тащит вместе в товарищами толстое бревно.
Правда, потом высказывались сомнения, что Ленин именно так, в силовом стиле, участвовал в том субботнике.

Но это было на самом деле!
Сохранились забавные воспоминания домработницы  Ульяновых Сани Сысоевой.

Из всей семьи к субботнику готовился только сам Ленин. Поужинали раньше обычного, потому что Ленин решил лечь спать пораньше (он был "совой" и привык работать ночью). Но надо было набраться сил для завтрашних трудов.
Правда, за ужином Крупская и сестра Маняша много смеялись над этой затеей - они думали, что Ленин в шутку собирается на очистку территории. Думали, может, он просто придёт посмотреть, речь скажет, и всё.
Однако когда поняли, что заводной Ленин всерьёз увлёкся идеей субботника, предложили ему поработать в кабинете, как подобает вождю. Но с 8 утра. Ударно. Чем не субботник?

Ленину эта идея не понравилась.
Он встал в полвосьмого, и когда Саня пошла будить его к завтраку, он был уже в полной боевой готовности - одет, бодр и деловит.

Разумеется, Саня отправилась поглазеть на субботник и видела, что Ленин, полный энтузиазма, не пожелал орудовать метлой, а стал хвататься за самые толстые брёвна - остатки баррикад. Ему бросились помогать трое дюжих и рослых товарищей и так брались за бревно, чтобы Ленин не надсадился.
Но он всё равно очень старался. Кругом было пыльно и весело.

С субботника домой Ленин явился в полдень - грязный, в мокром от пота белье. Да ещё подошва от штиблет оторвалась начисто.
Крупская возмущалась:
- Тебя нельзя на такую работу пускать - на тебя ботинок не напасёшься.
Хотя ботинок Ленин как глава государства мог иметь сколько угодно, революционер не должен был разбрасываться штиблетами при нехватке обуви в стране.

От того субботника осталась фотография Ленина в группе, несущей бревно.
С неё написано множество картин, а в перестройку этот сюжет стал излюбленной темой анекдотов и эстрадных шуток. Хотя далеко не всякий глава государства занимался такой нецарской работой.
Впрочем, последний русский император обожал чистить снег и рубить дрова. Старая школа! В стране, где всемирно знаменитый граф шёл за сохой и размашисто косил, это было в порядке вещей.

Вообще вкусы Ленин (как и графа Т., и императора) были просты. Театр он не очень ценил, немое кино находил глупым, зато в Париже обожал ходить в мюзик-холл.
А знаете, какой у него был там любимый номер? Не шансон (хотя это тоже нравилось), а "рубка леса в Колумбии (Британской? - С.)"?
На сцену крепилось громадное толстенное дерево, и могучий атлет в несколько приёмов срубал его топором. Торжество силы и трудовой сноровки!
Кто видел старую французскую комедию с Пьером Ришаром "Не упускай из виду", тот этот номер помнит.
Оказывается, кое-где он до сих пор в ходу.

ЭТО СОЛЛОГУБ!
cambria_1919
Нужно ли Министерство культуры?

Всегда поражало: блестящий расцвет русской литературы и вообще культуры в XIX веке - Золотом! - как-то обходился без всякой бюджетной поддержки.
Цензура да, была. А поддержки не было. Только Императорские театры (числом 5 на всю страну) обеспечивались государством.
Остальное шло само собой.
Кто поддерживал литературу? Публика. Читатели.
И этого было довольно.

Современник самых знаменитых русских писателей - Льва Толстого, Ивана Тургенева, Фёдора Достоевского, Николая Некрасова, Ивана Гончарова - император Александр II Освободитель со всеми этими выдающимися людьми знаком не был.
И познакомиться желания не имел.
Да и читать особо не любил. Ученик Жуковского!

Конечно, отец его Николай I с Пушкиным знаком был и даже имел свои виды на поэта.
Хотел приспособить его на место умершего Карамзина - по части истории.
Прочитав "Бориса Годунова", нашёл, что тяжеловато, и посоветовал переделать трагедию в роман в духе Вальтер Скотта (тогда очень популярного).
Ирония судьбы: сегодня Вальтер Скотт выглядит куда тяжеловеснее и архаичнее "Годунова".

Однако из светских встреч с Пушкиным и обязаловки для Натальи Николаевны посещать придворные балы (царь желал видеть при дворе как можно больше красавиц) некоторые исследователи монархического толка сделали вывод: Пушкин и Николай были очень дружны. А император был благодетелем литераторов.

Правда, громкий императорский хохот на премьере "Ревизора" всё же способствовал успеху комедии.
Хохотал Николай над пьесой и раньше : рукопись застряла в цензуре, и друзья писателя решили познакомить с пьесой Самого Главного Цензора.
Граф Вьельгорский прочитал "Ревизора" царской семье, Николай очень потешался (он любил и посмеяться, и сострить) и разрешил постановку.

Впрочем, царь всё быстро забыл.

Близкий друг Гоголя, блестящая светская дама николаевских времён (красавица, разумеется) А.О.Смирнова стала хлопотать о назначении пенсии писателю.
Деньги были нужны для продолжения творческой работы (первый том "Мёртвые душ" опубликован, предполагался второй).

Смирнова до замужества была любимой фрейлиной императрицы и вхожа в царскую семью.
Николай  заявил Смирновой:
- Вы знаете, что пенсии назначаются капитальным трудам, а я не знаю, удостаивается ли того повесть "Тарантас".
Смирнова заметила, что автор "Тарантаса" вовсе не Гоголь, а граф Соллогуб.
- А что Гоголь? - спросил царь.
- Он написал большой роман "Мёртвые души".
- Ну, так я его прочту, потому что совсем позабыл "Ревизора".

Прошло время.
Смирнова  вновь решила побеспокоить императора насчёт пенсии для Гоголя.
Николай поморщился:
- У него много таланту драматического, но я не прощаю ему выражения и обороты  слишком грубые и низкие.
- Так вы прочитали "Мёртвые души"?
- Да разве они его? Я думал, что это Соллогуба.

Снова Соллогуб!
Что неудивительно: этот писатель был ещё и вполне светским человеком, "легко мазурку танцовал" и сочинял пьески-"пословицы" и шарады для придворных увеселений.
Так что Соллогуба император знал прекрасно - и знал, что тот пишет забавное. Можно посмеяться.

А Гоголь?
Смирнова таки выхлопотала ему императорскую пенсию - на три года по тысяче рублей.
Вот только второй том "Мёртвых душ" не задался.
Он извёл и измучил автора и был им сожжён накануне рокового дня смерти.
Горят рукописи, ещё как горят.

ЕСЛИ
cambria_1919

Слово - частный случай знака, мета-сигнал.
Бессмысленный звук, когда не знаешь языка.
Или море смыслов, если в курсе, что слово значит и для кого.

Спартанцы не слишком увлекались гуманитарными науками.
Они нажимали на физподготовку.
Самые немногословные из греков (которых римляне считали ботлтивыми), они и тупицами тоже не были.
Ценили мудрость и особый вид умственной гимнастики - умение вместить как можно больше смысла в наименьшее число слов.
Чем изумляли самых умелых ораторов и самых изощрённых философов.

Сократ о спартанце:
"Метнёт он, словно могучий стрелок, какое-нибудь точное изречение, краткое и сжатое, и собеседник кажется перед ним малым ребёнком".

Словом спартанцы не только  разили собеседника, но и защищали свою страну
В самом буквальном смысле.
Из немногословие - лаконичность (Спарта находится в Лаконии) - было мощным и угрожающим.
Предельно сжатая пружина.
Пугающе несгибаемая воля.
Оружие, смело разящее цель.

Когда Македония Филиппа и его сына Александра из захолустной провинции превратилась в неудержимо расширяющуюся империю (но империей, конечно, не называлась), вся Греция стала македонской, все города и царства подчинились македонцам.
Кроме Спарты.

Никаких исключений поначалу не предполагалось.
Царь Филипп, уже властитель Греции, отправил спартанцам послание с требованием сдаться.
Самим.
Испугаться и сдаться, не то хуже будет.
В его послании говорилось :"Если я захвачу Спарту силой, если сломаю её ворота и пробью тараном её стену, то беспощадно уничтожу её население".
От спартанцев пришёл ответ.
Он состоял из единственного слова
"Если".

И Филипп не стал брать Спарту.
Дело, конечно, не только в знаменитом ответе - но и не оценить его сосредоточенную мощь царь не мог.

Позже сын Филиппа Александр, завоеватель по натуре и философ по воспитанию, не мог не обратить взоры на уцелевшую Спарту.
Он тоже, как положено, отправил спартанцам ультиматум.

Вот как для детишек 18 века рассказывает эту знаменитую историю математик, профессор Морской академии Николай Курганов:
"Спартанцы на угрозительные письма царя Македонского  ответствовали двумя словами, написанными на большом листе:
"Ведь Дионисий в Коринфе".

У Курганова получилось всё же четыре слова, а не два, как у греков.
И выглядят они странно и загадочно.
Хотя Александр всё понял мгновенно.
Предельно лаконичные два слова были "вместо: вспомни ты о том, как Дионисий, за свою предерзость будучи изгнан из государства, отъехал в Коринф, где он завёл детское училище, переменя скипетр на лозу ради своего пропитания. Так-то и мы тебя до того ж приведём, ежели нам угрожать не перестанешь".

Вот что значат всего два слова.
Этот Дионисий, тиран Сиракуз, сицилийкого греческого города, потерпев поражение, оказался в бедственном положении и умер в нищете.
Правда, он-то как раз со Спартой не воевал, увлекался философией и даже пригласил ко двору великого Платона.
Также он уже в изгнании вполне приятельски встречался с отцом Александра, царём Филиппом.

Его падение, его переход от полной власти к учительской лозе, которой наказывали нерадивых школьников, казались древним очень жалкими.
Цицерон преподавание Дионисия считал не способом заработать кусок хлеба, а проявлением властолюбия, и ехидничал: "Тиран Дионисий, изгнанный из Сиракуз, в Коринфе учил малых детей - так не хотелось ему расставаться хоть с какой-то властью". Властью кого-то пороть, раз бывший тиран?

Известен и ещё один лаконичный ответ спартанцев на ультиматум Александра:"То, чего ты требуешь от нас, нет".
Чего нет?
Решения сдаться. Они не сдаюся.
Ещё чего нет? Ни богатой добычи (спартанцы не увлекались роскошью), ни славы для Александра.
Потому что свой поход царь затеял под мощным идеологическим прикрытием: он шёл на восток, чтобы отомстить персам за нападение и войну столетней давности.
А кто покрыл себя славой в битвах с персами сто лет назад?
Спартанцы.
Воюй лучше с персами, царь!

Что царь и сделал.
Повернул на Персию и далее к краю ойкумены.
И было ещё далеко до тех времён, когда Спарта пала и обезлюдела.
И когда знатные римляне, которые совершали модные в те времена туры по знаменитым местам - от пирамид до греческих долин - посещали то, что было некогда знаменитым  городом скупых на речи воинов.
Теперь город был невелик. Пастух там играл на свирели, крестьяне гнали скот на рынок.
Но тогдашние гиды ещё показывали приезжим могилу Леонида и портик, сложенный из трофеев, взятых в персидских войнах.






ЕГО ЧЁРНЫЙ ЧЕЛОВЕК
cambria_1919

Ещё немного о Гончарове.
Об авторе неспешного "Обломова", о выносливом и наблюдательном путешественнике, об усердном чиновнике и спокойном, даже несколько флегматичном человеке.
Который смотрел на мир с умной, мягкой, отчасти скептической улыбкой.

Однако всякий человек устроен так сложно, что и у самых светлых и незлобивых найдутся  свои странные тени, свои  диковатые причуды, внезапно выглядывающие из потаённых уголков души.

Иван Александрович Гончаров  тоже имел свою неотвязную тень, свой пунктик.
Это всем нам известный Иван Сергеевич Тургенев.
Тоже классик.

Правда, когда писатели познакомились и начали дружески общаться, они не были ещё классиками, но оба уже начали писательскую карьеру. И мощно начали!
Тогда все авторы молодого "Современника" часто собирались за чайным столом и бесконечно говорили о жизни и литературе.

Один из таких разговоров ок. 1855 года стал роковым.
Его запомнил Гончаров.
Он потом утверждал, что рассказал Тургеневу сюжет своего будущего романа: молодой человек приезжает в сельское поместье, встречает прелестную девушку, внучку старосветской колоритной старушки. Молодой человек в девушку влюбляется, но роман не задаётся. Влюблённые расстаются. Героиня, кажется, собирается уйти в монастырь. Или выходит замуж за другого?

Вечер завершился, писатели разъехались.
А в 1858 году вышел в свет роман Тургенева "Дворянское гнездо", вызвавший восторг публики.
Гончаров, прочитав роман, пришёл в ужас - Тургенев использовал его сюжет! Он негодяй! Он плагиатор!

Надо сказать, что собственный роман на похожий сюжет (это "Обрыв") Гончаров ещё далеко не закончил, и публика его не знала.
Но гневу писателя не было предела.
Он выступил против Тургенева с обвинениями в литературной краже.
Тургенев опешил.

Надо сказать, что, несмотря на мягкость характера и светские манеры, Тургенев умудрился перессориться и разойтись со многими знакомцами молодости - и с Некрасовым, и со Львом Толстым (дело дошло до вызова на дуэль), и с Достоевским.

И вот теперь взорвался возмущением Гончаров.
Во всеуслышание он заявил:
"Не зёрнышко взял он у меня, а взял лучшие места, перлы и сыграл на своей лире; если б взял он содержание, тогда бы ничего, а он взял подробности, искры поэзии, например, всходы новой жизни на развалинах старой, историю предков, местность сада, черты моей старушки - нельзя не кипеть".

Кипение дошло до того, что сын купца Гончаров решился вызвать Тургенева на дуэль!
Тургенев, враг архаичного и нелепого обычая дуэлей (чего не скрывал и в своих произведениях), совсем не желал стреляться.
И вины своей не признал - давний разговор с Гончаровым помнил слабо, подробности тем более изгладились из памяти.
А если что-то случайно запомнилось или совпало, то неудивительно: сюжет уж очень распространённый.

Литературный мир тоже был шокирован претензиями Гончарова.
Насмешкам и пересудам не было конца.

Однако Гончаров упорно настаивал на наказании и остракизме плагиатора.
И - к барьеру!
Обескураженный и изумлённый Тургенев вместо дуэли согласился подвергнуть свои прегрешения  разбирательству третейского суда писателей.
Заседание суда состоялось в 1860 году.

Судьями стали писатели Анненков и Дружинин и критики Никитенко (кстати, близкий друг Гончарова) и Дудышкин.
Слушалось дело "Иван Гончаров против Ивана Тургенева".

Решение суда оказалось весьма разумным: никто не виноват, оба писателя крупные мастера прозы, и все совпадения в их произведениях не более чем выражение типичных коллизий тогдашней российской жизни.
Даже странно, что судьи не вспомнили, что похожий сюжет был ещё у Пушкина в "Евгении Онегине" (я называю такую распространённую сюжетную схему "приехал-уехал").

Решение третейского суда Гончарова разочаровало и обидело.
С Тургеневым он не только прервал дружеские и любые иные отношения, но даже не раскланивался при случайной встрече.

С годами уверенность в том, что Тургенев его обокрал, приобрела у Гончарова явно патологические формы.
В нём укрепилось убеждение, что Тургенев вообще все свои вещи списал у него и не только сам пользуется, но и свои приятелям - европейским писателям - сбывает гончаровские идеи.

Вот образчик его - не побоимся этого слова -  бреда:

"Если б я не пересказал своего "Обрыва" целиком и подробно Тургеневу, то не было бы на свете - ни "Дворянского гнезда",  "Накануне", "Отцов и детей" и "Дыма" в нашей литературе (это всё романы Тургенева - С,), ни "Дачи на Рейне " в немецкой ( роман немецкого писателя Бертольда Ауэрбаха) , ни "Madame Bovary" и "Education sentimentale" во французской (т.е. "Мадам Бовари" и "Воспитания чувств" Флобера - С.), а, может быть, и многих других произведений, которых я не читал и не знаю".
Даже так!

В этом дичайшем убеждении Гончаров оставался всю жизнь.
Во всех остальных отношениях он был вполне разумным и здравомыслящим человеком.

Тургенев в самом деле много общался с французскими, немецкими и английскими литераторами. Ничего ни у кого не воровал, ничего им не передавал, а в 1878 году был даже избран вице-президентом Международного конгресса литераторов в Париже.
Главной темой обсуждений конгресса (и вообще забот и тревог писателей) была проблема охраны авторского права.
Тогда только закладывались основы этого важного дела.

Но спор Тургенева и Гончарова - вообще имел ли он смысл?
И имеет ли теперь, когда существует международное законодательство по авторскому праву?

Ни малейшего!
Сюжет объектом авторского права не является.
Плагиатом признаётся полное текстуальное совпадение даже небольших фрагментов текста. И всё.
А сюжеты - кстати, их много меньше, чем писателей - каждый имеет право изложить, как умеет, как считает нужным.
Т.е. "сыграть на своей лире", что и делал Тургенев (даже если бы рассказ Гончарова произвёл на него сильное впечатление).

Иначе главным ворюгой был бы признан Шекспир.






КЛАССИК И КАЧКА
cambria_1919


Когда я училась в школе, в классе у нас висели рядком портреты писателей-классиков.
Всё это были немолодые люди в разного фасона бородах и бакенбардах, с постным и невесёлым выражением лица. Сразу видно, они много сидели за столом, много думали, мало спали.
Один Лермонтов был молодой, красивый, в гусарском мундире, но самый хмурый.
В общем, весьма унылая компания получалась.

Был в этой галерее и портрет И.Гончарова, автора "Обломова".
Толстый дяденька в тех особого фасона сросшихся с усами бакенбардах, которые напоминают извилистую колбасу, пристроенную к лицу от уха до уха.
Взгляд тусклый, живот подразумевался даже в погрудном портрете.
Конечно, легко было представить его на обломовском диване, спящим большую часть дня и ночи. Обличал безделье и апатию - значит, знал толк в этом предмете.

Да, знал.
Школьникам рассказывали про ленивого "Обломова", а не про то, что человек в скучных бакенбардах, как все его товарищи по галерее , был крайне интересным и непростым человеком.
Певец продавленного дивана оказался самым дерзким путешественником  из русских классиков!
Разве что трудное путешествие Чехова на Сахалин можно сравнить с морской одиссеей Гончарова на фрегате "Паллада".
Но "Сахалин" книга горькая, а "Фрегат "Паллада" многословно-занимательная и  разнообразно-живописная.
У Гончарова - моя любимая.

В поход вокруг света - именно так! - Гончаров напросился сам (прочие писатели отказывались, дело-то трудное).
Он был тогда нестар, но и не молод - 40 лет. Уже известен как литератор.
И горячо мечтал о морском плавании.
С детства.
Так он стал официальным секретарём экспедиции к "русским владениям в Америке" , которая на самом деле должна была наладить отношения Российской империи ни много ни мало, как с Японией, - тогда (в начале 1850-х)  закрытой и загадочной.

Побывал Гончаров и в Японии, и во многих иных краях.
Вот только полной кругосветки не получилось - истрёпанная временем и бурями  "Паллада" нуждалась в срочном ремонте, так что пришлось возвращаться в Петербург от Охотского моря "сухим путём".
И не поездом, а в санях, в морозную зиму.

И молодцом оказался наш классик: после жарких тропиков ехал по морозу -36 - но ни болезней, ни жалоб.
А на фрегате даже морская болезнь его не брала!
Никакой дурноты и неуправляемого ужаса.

Потому странный для сухопутного жителя морской быт бывал Гончарову досаден иногда, но не ужасен.

Вот океанская качка - крайне неприятная штука.
Сначала весело было наблюдать, "когда кто-нибудь пройдёт в один угол, а его отнесёт в другой...
Трудно было и обедать: чуть зазеваешься, тарелка наклонится, и ручей супа быстро потечёт по столу до тех пор, пока обратный толчок не погонит его назад".

Дальше - больше. "Ветер свежел".
В каюте, устроенной Гончаровым с большим тщанием, всё полетело вверх дном - "ящики выскочили из своих мест, щётки, гребни, бумаги, письма - всё ездило по полу вперегонку... Вечером раз упала свеча, и прямо на карту. Я был в каюте один, встал, хотел побежать, но неодолимая тяжесть гнула меня к полу, а свеча вспыхивает всё сильней".
Быть бы беде (парусник деревянный, загорелся бы бы легко), но писатель из последних сил, ползком всё-таки подобрался к свече и затушил.

Передвигаться в таких условиях непривычный человек не мог.
"Крепкий ветер, жестокий ветер! - говорил по временам капитан, входя в каюту и танцуя в ней. - А вы это всё сидите? Ещё не приобрели морских ног?"
Этот ловкий морской танец Гончарову долго не давался, сколько он ни старался.
Встал, хотел идти  - а вдруг потянуло по полу, ставшему совершенно отвесным, "и я побежал в угол, как давно не бегал. Там я кулаком попал в зеркало, другой рукой в стену".

Бывалые моряки смеялись, а писатель сутками не мог сдвинуться с места и всё пытался выработать морские ноги.
Приставленный же к секретарю матрос Фадеев не просто мог спокойно ходить по судну.
Он ещё и приносил, не роняя, еду писателю, прикованному качкой к каюте.
Правда, в связи с экстремальными условиями изящной сервировки не было - в одну тарелку клали и курицу с рисом, и паштет, и ещё вафлю сверху.

Но постепенно сухопутный секретарь экспедиции набирался опыта.
Когда "Паллада" оказалась у Мыса Доброй надежды (Гончаров считал, что мыс совестится этим приторным названием и потому всем напоминает своё древнее, исконное - мыс Бурь), писатель решил со всем вниманием понаблюдать шторм.

"Шторм был классический по всей форме", с могучей грозой.
Волны хлестали в люки, которые не закрывали из-за африканской духоты.
"Целые каскады начали хлестать в каюту, на стол, на нас."
Выбрались на палубу (Гончаров - уже на морских ногах). Там светопреставленье: "темнота ужасная, вой ветра ещё ужаснее, не видно, куда ступить. Вдруг молния. Она осветила ... толпу народа, тянувшего какую-то снасть, да протянутые леера, чтоб держаться в качку".
Гончарову рассказывали, что шторм особо эффектен в свете луны.
- Где ж она? подайте луну, - сказал я деду (дед - штурман Лосев, ходивший в море с 13 лет и не более двух лет последующей жизни проведший на берегу).
-  Нет, она уж в Америку ушла,  - сказал он. - Ещё вы бы до завтра сидели в каюте.

Штормило сутками. Пришлось даже отменить пасхальные службы.
Когда вдали возникал и приближался столп смерча, на фрегате заряжали пушку. Смерчи " от ядра ... разлетаются и разрешаются обильными дождями", а без того могут сломать рангоут или паруса порвать.
"В первый день Пасхи, когда  мы обедали у адмирала, вдруг с треском, звоном вылетела из полупортика рама, стёкла разбились вдребезги, и кудрявый, седой вал, как сам Нептун, влетел в каюту и разлился по полу.
Большая часть выскочила из-за стола, но нас трое усидели.
Я одною рукою держал тарелку, другою стакан с вином. Ноги мы поджали.
Пришли матросы и вывели швабрами нежданного гостя вон".

Вот так и шторм, и качка стали привычны.
И даже такие головокружительные картины:"Я постоял у шпиля, посмотрел, как море вдруг скроется из глаз совсем под фрегат и перед вами палуба стоит стоймя, то вдруг скроется палуба и вместо неё очутится стена воды, которая так и лезет на вас.
Но не бойтесь: она сейчас опять спрячется, только держитесь обеими руками за что-нибудь".
Вывод: "Оно красиво, но однообразно"...

Вот вам и певец сонной тишины и мягких диванов.

Что значит исполнить детскую мечту, если исполнение оказалось и опасным, и трудным?

"Самые робкие характеры кончают тем, что свыкаются".

И "моряк, конечно, не потревожится никогда пустыми страхами воображения и не поддастся мелочным и малодушным опасениям на каждом шагу, по привычке к морю"...