?

Log in

No account? Create an account

EPISTULARUM

Ничего трудного: только жить согласно своей природе. Трудно это лишь по причине всеобщего безумия


ИЗ ПУШКИНА НАМ ЧТО-НИБУДЬ!
cambria_1919


И стал теперь её кумир
Или задумчивый Вампир,
Или Мельмот, бродяга мрачный,
Иль Вечный Жид, или Корсар,
Или таинственный Сбогар...                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                

В КАКУЮ ЭПОХУ ВЫ ХОТЕЛИ БЫ ЖИТЬ?
cambria_1919
 Предки наши были славными людьми, но мне бы меньше всего хотелось познакомиться с ними лично.
                                                                                Ричард Бринсли Шеридан

КАК ТРУДНО БЫТЬ ПРАВДИВЫМ
cambria_1919

Интересно, лет через 150 кого из теперешних творцов будут любить и почитать?
Из тех, кто сейчас авторитетен, славен и популярен?
Ведь потомки совсем иначе будут смотреть на вещи.
И переоценки неизбежны.

Вот вы знаете, например, композитора Соловьёва Н.Ф.?
Слышали его музыку?
Я - нет.
То есть его биографию прочитать можно (даже в Википедии), зато музыку никто не исполняет.
"Дальше - тишина".

Между тем этот современник Чайковского и Могучей кучки был в своё время известен, успешен и плодовит.
Профессор Петебургской консерватории, критик, энергичный деятель, сочинял в разных жанрах.
А самым почётным жанром была тогда опера - и оперы он тоже писал.

Написал в 1885 году оперу "Корделия", и её приняли к постановке в Мариинский театр.
Нет, сюжет не из Шекспира, а из Викторьена Сарду, модного тогда драматурга, любимца Сары Бернар.

Главную партию в "Корделии" получил известный певец Б.Корсов.
Когда у него в гостях был Чайковский, Корсов проиграл ему клавир оперы (переложение для фортепьяно) и попросил искренне, по-дружески, сказать, как ему эта музыка.
Хороша ли партия для него, Корсова?

Поскольку друзья беседовали с глазу на глаз, Чайковский признался, что нашёл музыку Соловьёва "малоинтересной и малодаровитой".
Так прямо и сказал.

Но разве можно что-то говорить по секрету артисту и надеяться, что об этом не узнает весь свет!
Темпераментный Корсов заволновался, побежал к автору оперы Соловьёву и всё пересказал.

Тот разобиделся и стал всюду жаловаться, что, мол, зловредный Чайковский всюду бранит его новую оперу, принижает  его талант в глазах певцов и всего общества.
А раз оперу ещё только репетируют, то хочет помешать не только её успеху, но и вообще сорвать постановку!

О кознях Чайковского заговорили в гостиных.
В конце концов через третьи руки и до самого Чайковского дошли слухи о его низких происках.
Даже его брат в письме спрашивал, что там за история с Соловьёвым приключилась - о ней так много сплетничают.

Деликатный и ранимый Чайковский был в ужасе.
Он тут же сел за письмо Соловьёву:

"Милостивый государь
Николай Феопемптович!"

Да, у композитора было такое причудливое отчество.
Сразу вспоминается Котик из чеховского "Ионыча" с её удивлением:"А как смешно звали Писемского: Алексей Феофилактыч".
Кстати, обладатели редких отчеств - и композитор Соловьёв, и писатель Писемский - происходили не из поповского сословия, как можно было бы подумать. Оба из старинных дворян.

Итак, Чайковский счёл необходимым сообщить Соловьёву:
" Могу дать Вам ЧЕСТНОЕ СЛОВО, что ни одному артисту, ни одному из людей в театральных сферах власть имеющему... решительно никому об опере вашей не говорил НИЧЕГО... сознавая вполне, насколько подобный образ действий (то есть порицание оперы, имеющей быть поставленной, со стороны собрата по искусству) неблаговиден и недостоин честного человека.
Отзыв был дан Корсову лично, наедине и как знакомому, а не театральному деятелю".

Но разве такое объяснение могло утешить Соловьёва?
Вот если бы Чапйковский написал, что в свете врут, что его музыка понравилась, тогда обида бы прошла.
А так - не прошла.
Хотя оперу спели в Мариинке..
Чайковский, музыкальный критик "Русских ведомостей", из щепетильности и нежелания новых сплетен отказался писать отзыв  на "Корделию" (она шла под привлекательным названием "Месть") .

А вот Соловьёв (тоже музыкальный критик, только в "Санкт-петербургских ведомостях") , обычно писавший о Чайковском положительно, резко сменил тон в своих рецензиях.
Конечно, ругательски ругать Чайковского было неловко - композитор писал в то время лучшие свои вещи. Нарастал и успех, пришла мировая слава.
Однако удержаться от выражения неприязни Соловьёв не смог.

"Пиковая дама" Чайковского произвела фурор.
Молодёжь вообще была от неё в полном восторге.
Это взбесило Соловьёва.
Он утверждал, что Чайковский украл сюжет у него. Вернее, сюжет-то, конечно, общедоступный, Пушкина, но только Соловьёв стал подумывать, не написать ли оперу "Пиковая дама", как Чайковский её уже спроворил.
В своей рецензии Соловьёв пишет, что в музыке Чайковского "чувствуется какое-то искание успеха и поспешность работы". Понравились ему только звуковые эффекты вроде отдалённого церковного пения, завывания ветра и пр.

А что же Чайковский?
Ещё в объяснителном письме к Соловьёву (на которое тот никак не ответил) он дал слово, что обязательно ещё раз посмотрит "Корделию" и если найдёт не замеченные ранее достоинства, то обязательно изменит своё мнение .
И сообщит об этом.

Это были не пустые обещания.
Чайковский в самом деле неоднократно несколько раз изучал партитуру "Корделии" - и всё напрасно.
Ничего хорошего он там не нашёл.
Своими впечатлениями он делился с братом Модестом, делал записи в дневнике - то "очень плохо", то "странная вещь".

А свои эмоции по поводу истории с Соловьёвым он излил лишь в письме к Н.Ф. фон Мекк (он знал, эта женщина его верный друг и никогда не предаст его слова гласности):
"Всякая бездарность, всякая посредственность, претендующая быть талантом и не пренебрегающая никакими средствами, чтобы о себе рекламировать, мне ненавистна".

Однако ещё целых три года он добросовестно, снова и снова  открывал партитуру злосчастной "Корделии", пытаясь обнаружить жемчужные зерна таланта.
Безрезультатно.
Но честный человек обязан держать слово.


КАК ЗВАТЬ-ВЕЛИЧАТЬ? ВОЛКОХИЩНАЯ СОБАКА
cambria_1919
Даже теперь, когда "раньшее время" в кино принято показывать косматым, нечёсанным, немытым, зверообразным, серо-бурым и корявым - во всех подробностях -  нам очень трудно представить тогдашних людей.

Как они видели мир, как жили-поживали, о чём и как думали? Неясно.
Потому Лев Толстой и бросил писать роман о временах Петра Великого. О том, что было всего 150 лет назад.
Что уж говорить о Средневековье!
Тут сбиваются либо на романтизированные "сказки, легенды, тосты", либо изображают совсем уж свинарник.

А времена были хоть и суровые на наш вкус - но люди вряд ли сильно отличались от нас.

Хотя были явно раскованнее и бойчее на язык.
Взять хотя бы прозвища тогдашних монархов.
Власть от бога, а клички от людей.
И хронисты эти клички добросоветсно запечатлели.

Со своими властителями подданные не особо церемонились:"что вижу, то пою".
Так что к имени почти каждого короля или императора прилагалось характерное определение.
Тем более, что королевские имена очень часто повторялись, а просто по порядку номеров их было запомнить трудней. И неинтересно это совсем.

Так что в разных средневековых державах Людовики (этих было особенно много) звались иногда лестно:то Святой, то Благочестивый.
Однако чаще Людовик совершенно нетолерантно прозывался по дефектам наружности и нрава: то Лысый, то Ленивый, то Заика, то Слепой (как русский великий князь Василий был за слепоту прозван Тёмным).
Существовал и Людовик Заморский, и Людовик Дитя (рано умерший).
Известны короли Пипин Короткий и Пипин Горбатый, Карлы - Толстый и Простоватый.

В прозвище могли попасть даже обстоятельства рождения и младенчества монарха.
Чешский король Ладислав Погробок был так прозван за то, что родился после смерти отца ( у древних римлян такого младенца назвали бы Постум - посмертный).

Но обиднее всего было прозвище византийского императора Константина V - Копроним, т.е. Г..вноназванный.
Этот одарённый полководец и крутой, беспощадный властитель во время крещения  обкакался прямо в купели, то есть осквернил таинство крещения. Что было воспринято как дурной знак.
Нет, на успехах правления императора его "детская неожиданность" никак не сказалась - он отделался лишь противной кличкой. Зато на века!

По части выразительных и красочных прозвищ, кажется, не было равным скандинавам.
Они тоже основывались в особенностях наружности и нрава конунгов и ярлов.
Так,в сагах встречаем могущественного викинга Атли Тощего. Звучит как-то противоречиво - то ли дело Эрик Кровавая Секира.
Грозный Рагнар Волосатые Штаны имел трёх сыновей.
Это были Сигурд Змей в глазу (пронзительный взгляд имел, конечно), Бьорн Железнобокий (могучий? или в выдающихся доспехах?) и Ивар Бескостный (гибкий  и ловкий).
Эта тройка прямо как с картины Васнецова "Три богатыря"!

В самом деле, а что у нас, на Руси?
Да то же самое.
Владимир Красно Солнышко.
Ярослав Мудрый, конечно. Образцовый многодетный отец Всеволод Большое Гнездо и властолюбивый загребущий Юрий Долгорукий.
Цари Иван Грозный и Алексей Михайлович Тишайший (последнее - скорее благопожелательное определение всех царей).

Менее знаменитые, но знатные персоны носили ещё более броские прозвища.
Часто прямо-таки экстравагантные.
Например, живший в 15 веке князь Ярослав Свистун Неблагословенный. Даже так!

Исследователь старинных русских имён и фамилий М.Н.Тупиков выписал из летописей и различных документов удивительные прозвища вполне состоятельных и уважаемых людей  15-17 века. Вот такие:
Бородатый Дурак;
Дрозжая Бабка (это мужчина! - С.);
Кот Мышелов;
Лубяная Сабля;
Мясная Голова;
Пёсья Старость;
Слепые Зубы;
Сухие Калиты;
Сухое Голенище;
Тихое Лето (как поэтично! - С.);
Толстые Пальцы;
Волкохищная Собака;
Умойся Грязью.

Последнее очень понравилось писателю А.Н.Толстому, и он назвал своего героя в романе "Пётр Первый" Федька Умойся грязью. Подходящая кличка для бунтаря, беглого холопа.

Однако холопьи клички  всё-таки в документы не попадали, да и фамилий крестьяне не имели (многие даже до 1930-х, эпохи всеобщей паспортизации).
А в старину их записывали примерно так, без церемоний: "Некраско да Тиханко Софоновы дети".

Хотя, разумеется, в крестьянской среде прозвища тоже процветали.
Давались они в деревне не только друг другу, но и барам.
Помните, в "Мёртвых душах" Чичиков спрашивает мужика, как проехать к Плюшкину? И мужик вспоминает кличку скаредного помещика?
"- А! Заплатанной, заплатанной! - вскричал мужик.
Было им прибавлено и существительное к слову "заплатанной", очень удачное, но неупотребительное в светском разговоре, а потому мы его пропустим".

Понятно, что это за несветское слово.

Когда Родион Щедрин работал над оперой "Мёртвые души", то никак не мог придумать, как это самое непечатное слово спеть со сцены Большого театра.
Убрать весь эпизод? Жалко. Заменить слово другим? Но каким?
Помог поэт Андрей Вознесенский. Он посоветовал петь "Куль заплатанный, куль заплатанный!"
И прилично, и  по Гоголю, и звучит так, что всем всё понятно.
Так с тех пор и поют.

ПО КНИЖКЕ, НО ПОХОЖЕ НА МУЗЫКУ
cambria_1919
Это старинный киношный анекдот.
Коза жуёт киноплёнку с экранизацией и говорит подружке, тоже козе:
- Знаешь, мне книга как-то больше понравилась...

Примерно то же самое говорят обычно и зрители, когда видят кино, сделанное на основе известной книги.
Даже если кино хорошее.
Даже если его создатели прикрылись спасительной формулой "по мотивам".
Вот всегда выходит не то, что воображал читатель!

Сами киношники к экранизациям тоже относятся сложно и нервно.
Просят не сравнивать свои работы с первоисточником. Не придираться к мелочам.
Григорий Козинцев (экранизировал и Шекспира, и Сервантеса) прямо так на пальцах и объяснял наивному советскому зрителю:

"Экранизация - в нашем обычном понимании - так же бессмысленна, как лепка статуи по "Возвращению блудного сына "Рембрандта. "Правильно" - как у нас пишут - это сделать нельзя".

Правда, о постмодернизме в СССР тогда и не подозревали.
Я видела скульптурную группу по рембрандтовскому "Ночному дозору".
И ничего, никто ей не удивлялся. Скульптура так скульптура.

Стенли Кубрик - лучшие его фильмы это именно экранизации - применял иное сравнение: "Фильм больше похож на музыку, чем на литературу".

Тем не менее знаменитый литератор Владимир Набоков лично писал сценарий для кубриковской "Лолиты" (писал, как пьесу - акт1-й, акт 2-й и пр.)
И как раз музыки Набоков не любил и совсем не понимал.
Что не помешало ему найти общий язык с Кубриком.

"Лолита" с её скандальным сюжетом и изощрённым авторским стилем - в кино? Как это возможно? Да ещё в пуританском 1962 году?
Странно, но фильм удался.
Получив не только одобрение привередливого и желчного автора романа, но и семь номинаций на Оскар.

Зато Стивен Кинг оказался требовательнее Набокова: за "Сияние " Кубрику от писателя досталось.
Хотя фильм мощный и завораживающе прекрасный в любых своих жутких и непредсказуемых частностях .
Но, оказывается, автор романа хотел сказать совсем не то, что Кубрик.
А это неправильно.

Феллини вообще экранизациями не занимался. Ну их!
Мастер полагал, что кино это воплощёное сновидение. Причём именно его сновидения!
Так что можно обойтись и без всем уже известных ситуаций и персонажей.
Для того, чтобы в сознании художника возникли разнообразные положения и ассоциации, куда важнее "умение приглядываться к повседневной жизни и чтение газет".

И всё-таки экранизации появляются и появляются.
Ведь в основе фильма всегда лежит история, а кто придумает историю лучше, чем писатель?  Если, конечно, захочет.
Питер Гринуэй вот жалуется, что настоящие большие писатели не пишут специально для кино.
А если и берутся за сценарии, то работают вполсилы. Халтурят то есть.
Режиссёры, впрочем, могут отплатить литераторам своей монетой: "плохая или бессмысленная кинолента будет влиять на чтение самой книги".
То есть если книга недостаточно прославлена, скверная адаптация в кино может отвратить от неё читателей и спихнуть на обочину рейтингов.

Был гений кино, который перелопатил горы книжек в поисках сюжетов.
Альфред Хичкок.
Он честно признавался, что сюжетов выдумывать совершенно не умеет.
А лучшие истории всё же можно найти только в книгах.

И Хичкок находил то, что искал.
Когда Трюффо спросил Хичкока, почему он экранизирует только второстепенных авторов и не берётся за великие триллеры мировой литературы вроде "Преступления и наказания" Достоевского, режиссёр ответил, что там, у великих,  и без него всё хорошо.
Бесполезно лезть туда со своими фантазиями и всё портить.
Другое дело вещи менее известные, менее глубокие и сложные.
Тут удачный сюжетный мотив можно инструментовать на свой лад. Тут не грех что-то изменить, добавить, переделать.

Когда Хичкок взядся экранизировать "Ребекку" Дафны дю Морье, то была совсем свежая новинка,  причём с несколько скандальной репутацией - писательницу  обвинили  в плагиате.
Очень похожий бразильский роман действительно существовал, так что дю Морье отбивалась от злопыхателей, утверждая, что её  сюжет вообще довольно избитый, а если она и взяла другую книгу за образец, то исключительно знаменитую "Джейн Эйр".

В общем, у Хичкока были вполне развязаны руки для создания фильма в собственном духе.
Его "Ребекка" (1940) имела шумный успех (Оскар 1941 года за лучший фильм).

Картина очень способствовала популярности романа.
Сочинение Дафны дю Морье было не только после этого экранизировано 11 раз (даже в Индии!), но и стало основой для создания сиквелов, мюзиклов, театральных и радио-  пьес, сериалов и пр.

Чутьё Хичкока не подвело: выбранная им история в конце концов вошла в 1990 году в список "100 лучших  детективных романов всех (?) времён", составленный Ассоциацией британских писателей-детективщиков.
А также в такой же список, сделанный британскими же книготорговцами..

Англоязычные издания и организации вообще обожают разные списки, рейтинги и чествования.
Так что слава "Ребекки" продолжала расти как на дрожжах.
В 2000 году роман получает премию Энтони - награду Всемирной конференции писателей-детективщиков (при том, что дю Морье  скончалась в 1989 году, а роман написан аж в 1938).
И (кажется, там же) "Ребекка" объявлена  вообще лучшим романом ХХ века.

Так что "из всех искусств"... и т.д.
Умница Хичкок.
Он не зря говорил: "Фильм - это жизнь, с которой вывели пятна скуки".
В кино - самые захватывающие истории.
И неважно, кто их придумал и кто как рассказал, если рассказал хорошо.
Мир, которого никогда не было - но в который мы входим, когда гаснет в зале свет.

А если там наоборот - жизнь сплошь в пятнах скуки? Разве не бывает?

 

ЧЕТВЕРТЬ ЧАСА НА ШЕДЕВР
cambria_1919

Вот удивительно: литературные "негры" появились у писателей только в 19 веке.
До той поры приходилось строчить всё собственноручно (а ведь бывали и крайне плодовитые авторы!)

В живописи всё наоборот.
К 19 (даже 18) веку живопись стала делом сугубо авторским. Только эксклюзив!
И так продолжается до сих пор -  художники привлекают ассистентов лишь для крайне масштабных монументальных работ вроде росписей в метро.

А вот в старину труды живописных "негров" под началом мастера были в порядке вещей.
И нисколько не скрывались.
Мастерские прославленных живописцев были полны учеников и помощников разных возрастов и способностей.

Ученики не только годами постигали профессиональные премудрости  - шли от простого  к сложному, от копирования рисунков, растирания пигментов и грунтовки до самостоятельных "проб пера" ( из "проб" особенно знаменит ангел, написанный юным Леонардо на картине его учителя Вероккио).

Ученики ещё и заметным образом облегчали творческий труд хозяина мастерской.

В эпоху барокко мастерские тогдашних знаменитостей были особенно многолюдны.
Они превратились в настоящие фабрики картин.
Фламандец Рубенс в этом смысле был эталоном: талантливые юноши под его началом и по его эскизам писали бесчисленные эффектные композиции, часто громадного размера. Одни помощники были сильны в пейзаже - они писали фоны; другие отвечали за натюрморты или пышные драпировки.
Только на окончательном  этапе Рубенс проходился по этим произведениям кистью мастера - где больше, где меньше.
Потому под картиной часто читаем "мастерская Рубенса" (а сколько там именно Рубенса, можно спорить).

Разумеется, Рубенс самые ответственные (или самые дорогие сердцу) вещи писал сам -  и они истинно великолепны.

Из мастерской Рубенса вышел и Антонис ван Дейк.
Он на века задал тон аристократическому портрету.
Его вкусы и приёмы бесконечным эхом отзываются во всех светских изображениях изысканных дам и высокородных господ - от Гейнсборо до Саржента и Больдини.
Столетиями!
Вот так: она нежна, как оранжерейный цветок и "едва закутана в атлас", он горделив и прекрасен, и грозовые облака клубятся на горизонте, вторя беспокойству его непростой души.

Ван Дейк, человек чрезвычайно одарённый и тонкий, организовал свою жизнь по образцу великого учителя Рубенса (а тот был не только живописцем, но ещё и другом королей, и дипломатом).
Ван Дейк и сам смотрел аристократом: задавал тон в моде, имел несколько карет и конных выездов и устраивал обеды, достойные принца.

Когда он стал придворным живописцем английского короля Карла I (того самого, которого позже казнили), то организовал в Лондоне мастерскую, напоминавшую по размаху мастерскую Рубенса.

Богатый банкир Эберхард Ябах из Кёльна (его трижды портретировал ван Дейк), оставил живое описание метода работы самого модного и успешного художника той эпохи:

"Этот живописец назначал своей модели день и час сеанса и никогда не работал больше часа над одним и тем же портретом... когда часы уведомляли его, что время истекло, он вставал, раскланивался, словно давая модели понять, что на сегодня довольно, и уговаривался о дне и часе следующего сеанса".

Моделями ван Дейка были исключительно богачи и титулованные аристократы.
Но и они послушно покидали мастерскую гения в то время, когда "входил лакей, мыл кисти и готовил новую палитру, а Ван Дейк принимал другого заказчика, приглашённого им на этот час".

Таким образом в течение дня мастер умудрялся поработать над многими портретами.

Каким образом в мастерской создавался портрет?
Первым делом ван Дейк "предлагал модели принять заранее обдуманную позу, и за четверть часа запечатлевал белыми и чёрными карандашами... фигуру и драпировки... располагая это на полотне непринуждённо и с восхитительным вкусом".
Сеанс позирования длился всего 15 минут!
Этого времени вполне хватало, чтобы запустить новую вещь "в производство".
И ведь часто получался шедевр.

Затем наступал черёд потрудиться "неграм":
"Он передавал рисунок умелым помощникам (фламандцам хорошей выучки - С.), а те писали маслом драпировки с натуры, потому что Ван Дейк всегда заранее просил заказчика прислать в мастерскую свою одежду",

Этот способ писать костюм убедительно ипри этом не утомлять знатного заказчика веками был общим правилом.
Присланный наряд надевали на натурщика или на манекен, и подмастерья изображали нужный костюм во всех подробностях.

Лицо и руки обязательно прорабатывал сам мастер:
"Когда ученики завершали - в меру сил - работу над драпировками, художник сам проходился по полотну и благодаря своему мастерству мгновенно придавал ему то изящество и правдивость, которые так нас у него восхищают".

Элегантные персоны с портретов ван Дейка неизменно поражают изяществом и благородством своих тонких рук.
Фирменный знак художника!
Это не означает, что красивые руки были поголовно у всех аристократов.
"Что касается рук, то у Ван Дейка состояли на жаловании особы обоего пола, служившие ему моделями".

А вот "изящество и правдивость" портретов ван Дейка были особого рода.

Как успешный светский портретист, он умел с невероятным тактом передать индивидуальные черты модели.
При этом не тая особенностей лица, часто резких - но главным образом концентрируясь на достоинствах.

Иногда на современников это производило шокирующее впечатление.

Ван Дейк написал множество эффектных портретов английской королевы Генриетты Марии, дочери Генриха IV, первого Бурбона на французском троне.
Когда принцесса София, будущая курфюрстина Ганноверская, племянница Карла I, встретилась впервые с Генриеттой Марией, она опешила:
"Прекрасные портреты Ван Дейка создали у меня столь выгодное представление обо всех английских дамах, что я была изумлена, увидев, что королева, которая казалась на полотне такой красавицей - всего-навсего восседающая в высоком кресле коротышка с длинными и тощими ручками, с одним плечом выше другого и торчащими изо рта, как бивни, зубами".

Немного придя в себя, принцесса всё же нашла, что Ван Дейк не во всём наврал:
"Однако присмотревшись, я убедилась, что у неё очень красивые глаза, правильный нос и восхитительный цвет лица".

Любопытно, что столь комплиментарные портреты кисти ван Дейка приходились по вкусу не всем заказчицам.
Попадались и привереды.
Такой была графиня Сассекс.
Она позировала мастеру в 1639 году, получила свой портрет "в голубом платье с перламутровыми пуговицами" (так в старинном каталоге!) - и осталась крайне недовольна:
"Я на нём такая, что самой противно, лицо настолько крупное и жирное, что оно мне вовсе не по душе. Выгляжу я так, словно меня раздуло, хотя, ей-богу, оригинал совсем не таков.
Если я попаду в Лондон до отъезда сэра Ван Дейка, то добьюсь, чтобы он переделал мой портрет, потому, как не невыгодна моя внешность, на нём я ещё хуже, чем в жизни".





НАДО, ФЕДЯ, НАДО муки творчества
cambria_1919

Вот мне одной только кажется, что замечательный Виктор Пелевин каждый год выпускает по книге только потому, что обещал - то ли издателю,  то ли себе, то ли неведомому богу, то ли дьяволу?
Надо - и пишет.
Даже когда не пишется.
Потому рядом с блёстками остроумия и неотразимыми образами - повторы, повторы. Повторы прежнего.
И книжка всегда одинакового объёма.

Писание по обязанности вообще-то дело старинное.
И редко успешное.
"Не продаётся вдохновенье, но можно рукопись продать" - вот так получается лучше.
А если не пишется?
Или пишется со скрипом?

Самый трагический вариант - обещание Гоголя написать второй том "Мёртвых душ".
Да ещё такой, в сравнении с которым первый будет что грязное крыльцо рядом с великолепным зданием.
Обещание было дано публике громко.
Пришлось соответствовать.

Великолепное здание никак не вытанцовывалось.
Гоголь то сидел писал, то не писал (готовился, странствовал).
То таки вымучивал из себя что-то. Жаловался: будто по пуду привязано к рукам, когда надо работать.
Но писал.
Даже читал варианты публике (той нравилось), однако потом неизменно бросал написанное в печку.
Всё было не то!
Бледно, натужно. Повторы, повторы, посторы.
Эта мука невыполненного предназначения во многом и свела писателя в могилу.

Конечно, не всем писание по обязанности давалось так туго.
Фёдор Достоевский, обычно изображаемый хилым невротиком, на самом деле был человеком большого мужества и железной воли.
Вот он писал упорно и без нытья - день за днём, год за годом.
Деньги были всегда очень нужны. Никаких доходов, кроме литературы, у него не было. В гениях тогда Достоевский не ходил, платили ему очень средне. А на руках семья!
К тому же взяты обязательства по выплате долгов умершего любимого брата.

Работал Достоевский ночами, в тесном кабинетике (приличная квартира завелась у семьи только в последние три года жизни писателя).
Работал, куря папиросу за папиросой, прихлёбывая нескончаемый чай.
Время от времени падая от усталости на старенький диван и ненадолго засыпая.

Однако необходимость работать поднимала с дивана - и снова за перо.
К тому же Достоевский так переполнен был идеями и замыслами, так страстно переживал происходящее вокруг, так много хотел высказать, что жалел лишь о том, что надо отправлять очередную часть нового романа в печать - и некогда как следует отшлифовать детали, даже просто перечитать и что-то переделать.
"Если бы у Фёдора Михайловича была Ясная Поляна, как у Льва Николаевича, были какие-то свободные средства! Тогда мог бы отделывать  до тонкости свои произведения - он так всегда этого хотел, но не имел воможности", - сетовала вдова писателя.

Но и тем писателям, у которых были имения, приходилось готовить новые вещи к сроку по договору с издателями.

Вот Иван Тургенев в благоуханной тиши и уюте Спасского-Лутовинова пытается сочинить что-то новенькое:

"Я начал было главу следующими (столь новыми) словами: "В один прекрасный день" - потом вымарал "прекрасный" - потом вымарал "один" - потом вымарал всё и написал крупными буквами <....> мать! да на том и покончил".

Описав другу В.Боткину эти свои творческие муки, Тургенев грустно замечает:

"Но я думаю, что "Русский вестник" этим не удовлетворится".

Сейчас другие времена, к счастью.
"<...> мать!" от знаменитого писателя вполне удовлетворит все теперешние "Русские вестники".


ЭТО НЕ ХУДИ
cambria_1919



То было героическое время.
Интеллигентные люди не заглядывали тогда нетерпеливо в раздел мод - непременную принадлежность всякого журнала (такой раздел с выписанными из Парижа картинками-вклейками был даже в некрасовском "Современнике"; о модах писали возлюбленная Некрасова Авдотья Панаева и её модник-муж Иван Панаев).

Молодёжь бредила новыми идеями, всеобщим равенством, освобождением народа.
И она пошла в народ.
Одна из прекрасных и грустных страниц русской истории.

Юность категорична.
Совершать великую миссию в протокольном фраке, в гастуке а ля Гладстон, в цилиндре?
Ни за что! Да и народ не поймёт, решит, что баре чудят.

Так в середине 19 века возникло это уникальное явление - уникальное для послепетровской европеизированной России, конечно. Появилась совершенно оригинальная мода, основанная на собственно российских представлениях и формах.
Без всякой оглядки на "что там носят в Париже и Лондоне".

Надо сказать, идея такого наряда носилась в воздухе.
Грибоедов и его герой Чацкий трунили над модным фраком и французистым обликом русских дворян ("хвост сзади, спереди какой-то чудный выем").
Однако противопоставить что-то светскому дендизму было трудно.

Это решился сделать славянофил Константин Аксаков в 1840-е.
Он отрастил бороду и стал появляться в костюме, сшитом по мотивам допетровских времён, в кафтане и мурмолке.
Весь высший свет потешался над ним, повторяя остроту денди Чаадаева: "Русские крестьяне при встрече принимали его за персианина".

Хотя бороды вскоре оказались на пике европейской моды, первая попытка создать мужской костюм в национальном духе провалилась.

Однако 20 лет спустя сама жизнь вывела искателей русского стиля на верную дорогу.

Молодые энтузиасты, что пошли "по всей Руси великой" агитировать, просвещать, лечить и учить народ, отказались от европейских модных новинок. По многим причинам.
Помните,Онегин "три часа по крайней мере пред зеркалами проводил" - да ещё при деятельном участии француза-камердинера?

Народники своим видом не только не желали контрастировать с крестьянской массой, но ещё и нуждались в одежде удобной, неприхотливой в уходе.
Для чего "панталоны, фрак, жилет", крахмальные рубашки с манишками и сложной вязки галстуки не годились.

И молодые люди тогда оделись по-крестьянски!

Русская рубашка-косоворотка оказалась вещью чрезвычайно практичной.
Она не требовала никакого крахмала.
Никакого галстука.
Её можно было шить из любого материала.
Можно было носить самостоятельно, без жилета и фрака или визитки.
Она идеальна для жаркой летней погоды, когда почтенная публика изнывала в своих многослойных европейских одеждах (крестьянскую красную рубашку нашивал ещё Пушкин на ярмарке в Святых Горах; такие рубашки шились и дворянским детям).

Но и с сюртуком она вполне смотрелась (длина её была до середины бедра).
И выглядела - с пояском, с брюками, забранными в сапоги - вполне эффектно и щеголевато.

Как непринуждённая и лёгкая, без излишеств, одежда, косоворотка получила громадную популярность на многие годы.
Её носили все - даже те, кто по долгу службы облачался в городе в мундир. Зато на даче и в деревне они блаженствовали в лёгких и удобных рубашках.
В европейской моде подобное  будет возможно только спустя лет 50, с появленим популярного спортивного стиля, теннисных и футбольных, как их тогда называли, фуфаек.

Множество старинных фотографий запечатлели мужчин в косоворотках в составе дачных и пикниковых групп.
Эти рубашки постоянно и с шиком носили критик В.Стасов, писатели Л. Андреев и М.Горький (есть их отличные портреты в косоворотках, написанные Репиным и Серовым).
Та же русская рубашка стала прообразом гимнастёрки, "прослужившей" в русской армии аж до 1970 года!

Частным случаем неформальной русской одежды такого рода стала знаменитая толстовка.

Автор "Войны и мира" запечатлён в своём неповторимом наряде уже на портрете Крамского 1873 года.
Значит, дизайн толстовки к этому времени уже создан.
Кто его автор?
Сам писатель, графиня Софья Андреевна?
Свояком писателя Степаном Берсом описана "фланелевая блуза... своеобразного фасона, который умела шить только  одна старуха Варвара из яснополянской деревни".
Так что запишем в гипотетический ряд дизайнеров - авторов толстовки и эту Варвару.

Толстовка представляла собой весьма своеобразную помесь крестьянской простоты и просторности с некоторыми европейскими мотивами.
Была она той же длины, как русская рубаха, и тоже носилась под поясок.
Однако имела отложной воротничок и манжеты.
То есть всё же надевалась по-аристократически на нижнее бельё (белоснежный воротничок и рукава нижней рубашки видны на портрете работы Крамского),
От блузы художника она унаследовала кокетку (но никаких традиционных бантов на шее!), от гарибальдийки - застёжку спереди на планке (гарибальдийки в 1860-е годы вошли в большую моду, но они заправлялись в брюки и предполагали на шее романтический платок - такое баловство тоже не для Толстого).

Постепенно форма наряда Толстого оттачивалась: у блузы появились карманы - по паре на груди и ниже пояса. Белый воротничок исчезает, бельё больше не выставляется напоказ.
Многочисленные портреты показывают писателя в толстовках самых разных цветов: в синей, белой, чёрной, бледно-голубой.

При жизни писателя такой наряд носили в основном его последователи.
Однако чуть позже эта удобная одежда практически вытеснила из интеллигентского гардероба косоворотку - карманы вещь необходимая!
Толстой набивал карманы книжками и тетрадками с записями, там же держал часы. Сам он курить бросил, а вот толстовцы в карманы клали ещё и портсигары и спички.

Практичность и непритязательность толстовки объясняет её повальную популярность в эпоху Мировой войны и  революции.
И в первые советские годы.
Толстовки тогда имели все, кто не мог или не желал носить военного и полувоенного обмундирования - писатели, аристы, учителя, совслужащие.
Думаю, все помнят, что в "Двенадцати стульях" на Людоедке Эллочке халатик, переделанный из толстовки мужа-инженера, отороченный загадочным мехом.
Художник братья Корины на великолепном портрете Нестерова оба в чёрных толстовках с глухими стоячими воротниками (был и такой вариант кроя).

Киносценарист А. Каплер вспоминал о богеме 1920-х:

"Среди простых смертных в ту пору распространилась мода на толстовки.
Это объяснялось весьма материальными  мотивами: под толстовку не нужна верхняя сорочка, не нужен галстук, её можно сшить из чего угодно - начиная от небелёного холста и кончая куском портьеры.
"Жрецы искусства" тоже часто ходили в тостовках, но шились те из чего-то сверхнеожиданного. Из лилового бархата, например.
А как-то я видел на одном из них толстовку из золотой парчи.
Эти снобы носили толстовки полурасстёгнутыми - так, чтобы  виднелась белоснежная сорочка и галстук, завязанный бантом".

Забавно, что на закате своего существования демократичная, полукрестьянская ,"опрощенческая " толстовка вдруг превратилась в свою противоположность - вычурный и претенциозный наряд.

А закат был близок.
Суровое сталинское время вытеснило толстовку, заменив её строгими френчами, обыденными европейскими пиджачными парами и массовой спортивной одеждой.
Кончилась эпоха вольного творчества и дерзкого самовыражения.

Некоторое время назад слово "толстовка" снова всплыло.
Tolstoy blouse.
Так стали называть повседневные трикотажные свитера с карманами.
Часто с капюшонами.
Разумеется, без всякого перехвата пояском.

Прибыли они как таковые не из Ясной поляны, поскольку делятся  на свитшоты (без застёжки) и худи (с молнией).
С толстовской толстовкой их роднит лишь практичность и удобство - а ещё возможность бесконечного разнообразия материалов, отделки и цвета.

Но за память о Толстом - спасибо.


ДО КОНЦА НОГТЕЙ НА НОГАХ
cambria_1919
"Все счастливые семьи похожи друг на друга" - вряд ли.
"Каждая несчастливая семья несчастлива по-своему" - тоже можно спорить.
Похожи и несчастливые, и не очень счастливые.
Всё это остаётся в памяти детей, влияет на их собственную жизнь.
А дети не всегда справедливы.

Иван Бунин рос в семье счастливой/несчастливой - скорее, сложной, как большинство семей.
И типичной, особенно для того времени: тихая, бесконечно терпеливая, набожная мать и отец - этакий патриархальный самодержец.
Такие семьи бывали даже у многих классиков литературы - скажем, у Некрасова, Достоевского, Чехова.
И эти дети больше сочувствовали именно матери, именно её вспоминали с благоговением и благодарностью за жизнь, отданную семье.

Не то у Бунина.

Да, после смерти матери он написал о ней (скорее, о своём детстве, тёплой кроватке и безмятежном младенческом неведении тягот бытия) - стихи, которые теперь помещают в хрестоматии ("Не ты ли ангелом была?")

Стихи красивые, но не слишком яркие.
"Горькая любовь всей моей жизни" - это тоже о матери.
Мать- печаль, мать - слёзы ("плакала мать по ночам").

Неулыбчивая, тихая, вечно озабоченная Людмила Александровна Бунина (урождённая Чубарова) в самом деле прожила тяжкую жизнь.
Хотя поначалу ничто этого не предвещало.
Девушка окончила гимназию и благополучно вышла замуж за помещика Алексея Николаевича Бунина.

Этот человек для своего знаменитого (в будущем) сына и стал кумиром и образцом.
Всегда вызывал восторг и изумление Бунина.
Писатель странным образом  воспринял многие черты и вкусы обожаемого отца.
Те черты, которые и тогда многим казались малоприятными, а в наше время вовсе вызвали бы отторжение.

Начать с того, что Бунин-старший осилил всего лишь один класс орловской гимназии.
Это не мешало ему позиционировать себя как аристократа и большого барина.
"Аристократ до конца ногтей на ногах" - говорил о нём восторженный сын.

Замашки и привычки большого барина пленяли будущего нобелиата несказанно (как и герб Буниных - перстень и три креста в Гербовнике 1797 года).
Барские привычки были известные: пристрастие к охоте и тому роду светской жизни, какая только и возможна в провинции - гощению у многочисленных соседей.

Гость из Бунина-старшего был хоть куда.
Собеседник он был отменный (несмотря на нехватку образования, читал очень много), играл на гитаре, пел. "Неиссякаемая весёлость" и живой темперамент делали его душой компании.
Играл в карты.
Участник Крымской войны, рассказывал (как и многие), что игрывал в карты с графом Л.Н.Толстым. В самом ли деле? "Лгут только лакеи" - гордо отвечал аристократ Бунин.

Такая  лихая, старого пошиба барская жизнь в пореформенной России была делом разорительным.
И Бунины разорились.
Аристократическое семейство не имело порядочной прислуги, хозяйство лежало на плечах матери. Из 9 детей выжили лишь четверо; одного малыша даже пришиб пьяный нянькин муж.

Но зато как блистателен, как хорош был в представлении сына отец!
Громадной физической силы человек.
Отличный стрелок (ловко попадал в подброшенный двугривенный
Ни на минуту не забывал о своём высоком происхождении.

А какой богатырский имел аппетит!
Сын Иван вспоминал: "Раз он, уже совсем одетый, чтобы отправиться на охоту, проходил мимо буфета, где стоял непочатый окорок. Он остановился, отрезал кусок, окорок оказался очень вкусным, и он так увлёкся им, что съел его весь".

Пристрастие отца к окорокам и ветчине унаследовал и писатель - больше всего любил он ветчину, сосиски, колбасы и жареную буженину.

Но было и серьёзное "но" - Бунин-старший пил.
Совсем не аристократическое это свойство. Не барское дело!
И тут любящий сын находил для отца оправдание - мол, пил-то пил, но не имел ни одной "типической черты алкоголика".
Хотя мог "употребить" по четверти в сутки.
Хотя был крайне буен во хмелю.

Иного мнения были другие:
"Этот отец, которым так восхищался Бунин, не только пустил детей своих по миру, прожил состояние жены, не дал младшим детям  - ни Ивану Алексеевичу, ни сестре его Маше - никакого образования, но был алкоголиком, допивимся до белой горячки и стрелявшим  в свою несчастную жену, от страха забравшуюся на дерево и спасшуюся только тем, что упала с дерева раньше, чем он успел в неё выстрелить".

И это извинял любящий сын.
Даже не раз рассказывал об этой "охоте" отца как о забавном случае.
Шокируя многих.
Сам он алкоголиком не стал, но выпить любил и, как и отец, предпочитал крепкие напитки. Всегда имел при себе фляжку с коньяком и крышкой-стаканчиком.
Особенно хорошо разбирался в водке. Мар - крестьянская французская вордка - особенно нравилась ему в эмиграции.
Говаривал, пробуя:
- Хороший мар, новыми сапогами пахнет.

Мать- печаль, отец - радость.
Сын жаждал больше радости.
Он хотел быть таким же неунывающим и сильным, как отец, таким же аристократичным и светским.
Хотя часто бывал встревоженным и грустным, как мать.

А дар его - свой, собственный.

Женщины чаще Бунина-писателя всё-таки не любят. Его тёмные аллеи и его грамматику любви.
Невзирая на Нобеля и признавая редчайшее мастерство.

Его ответ: "Я не червонец, чтобы всем нравиться, как говорил мой отец". 

 

ЕСТЬ НАДЕЖДА
cambria_1919
Любопытный факт: по мнению сегодняшних астрономов, Вселенная не бесконечна.
Это чрезвычайно ободряющая весть, особенно для тех, кто никогда не помнит, куда дел ключи.
                                                                                                                          Вуди Аллен