EPISTULARUM

Ничего трудного: только жить согласно своей природе. Трудно это лишь по причине всеобщего безумия


ОДНООБРАЗНАЯ КРАСИВОСТЬ
cambria_1919
кавалеристы

Это из Пушкина:

Люблю воинственную живость
Потешных Марсовых полей,
Пехотных ратей и коней
Однообразную красивость,
В их стройно зыблемом строю
Лоскутья сих знамён победных,
Сиянье шапок этих медных,
Насквозь простреленных в бою.

Военная столица Санкт-Петербург; потешные поля - те, где проходили военные парады.

Эффект этого незабываемого зрелища составляла не только строевая выучка и одинаковость парадных мундиров.
Было кое-что ещё.
Ведь каждый полк, особенно гвардейский, имел свою физиономию - в самом буквальном смысле этого слова.

Началось это, как многое, с Петра, который в лейб-гвардию (появилась как понятие в 1700 г.) отбирал самых преданных и смелых. Его первые потешные, "сберегательные царские люди", ударная сила самых горячих боёв.
Позже, при императрицах, стали обращать внимание и на внешний вид гвардейцев - особенно для дворцовой охраны. Там требовались рослые, сильные и "приглядные" молодцы.

Император Павел был страстным любителей парадов, их внешнего блеска, лоска и почти механистичной отлажености.
Новобранцев-солдат стали ранжировать по внешности.
Конечно, многие военные специальности и без того предполагали специфические данные - лёгкая кавалерия и егерские части не нуждались в тяжеловесных богатырях, зато великаны были необходимы в тяжёлой кавалерии, и т.д.

Но эти общие требования быстро обросли императорскими пожеланиями чисто эстетического толка.
Стали разбирать по полкам блондинов и брюнетов, голубоглазых и черноглазых, коренастых крепышей и юношей с тонкой костью.
Так продолжалось до самой революции.
"Каждый гвардейский полк имел свой тип, который и начальством, и офицерами всячески поддерживался и сохранялся в возможной чистоте", - вспоминал офицер-семёновец, эмигрант Ю.В. Макаров.
Потому "разбивка" новобранцев превращалась в своеобразные смотрины. Командиры полков и их адъютанты из толп новичков придирчиво отбирали подходящих по виду будущих подчинённых.

Каковы же были каноны гвардейской красоты?

Начнём с гусар, героев как героических легенд, так и водевилей.

Тот же Ю.В Макаров отмечает:
"В гусары подбирались невысокие стройные брюнеты. Такой же тип сохранялся для стрелков, причём самые красивые отбирались в 4-й батальон Императорской фамилии".

Понятно, почему гусары должны были отличаться невысоким ростом и кавалерийским мастерством - эти полки использовались для разведки, летучих рейдов, неожиданных фланговых атак; не зря многие гусары стали прославленными партизанами 1812 года.
Брюнетистость гусар пошла ещё с петровских времён, когда гусары были родом из Сербии или Венгрии.

А вот уланы - тоже лёгкие кавалеристы, выполнявшие на войне примерно те же функции, что гусары - были блондинами или рыжевато-русыми. Эти полки появились в России позже, а их "масть" ввёл в оборот Великий князь Константин Павлович, очарованный шиком австрийских улан.

Тяжёлая кавалерия также имела свои каноны единообразной красоты.
Как мужской, так и лошадиной.
Кавалергарды были высокими блондинами, красивыми, стройными и ловкими, на гнедых лошадях.
"В Конную гвардию брали преимущественно красивых брюнетов", и лошади под ними были вороные.
Кирасиры полка Его Величества подбирались рыжие - и к ним рыжие лошади.
А вот кирасиры полка Её Величества были уже блондинами на тёмно-гнедых (караковых) конях.

Преображенцы и семёновцы при Петре начинали как пехота, но уже в 1707 году были посажены на коней.
Тип требуемой внешности сформировался такой:
"В преображенцы подбирались парни дюжие, брюнеты, тёмные шатены или рыжие. На красоту внимания не обращали. Главное был рост и богатырское сложение".

К семёновцам требования были куда изощрёнее:
"Семёновцы были высокие белокурые и "лицом чисты", по возможности с синими глазами, под цвет воротника".
Некогда это был полк цесаревича Александра Павловича, и солдаты подбирались "под тип великого князя".
За этим следил сам император Павел, большой любитель систематизации. Для него необходимость подобрать цвет солдатских глаз к воротнику была очевидной.

Ещё анекдотичнее были требования к павловцам - туда брали не очень высоких рыжеватых блондинов со вздёрнутыми носами. То есть в память основателя полка добивались настоящего портретного сходства павловцев с императором Павлом.

В московцы тоже брали рыжих. Востребованный был, оказывается, цвет волос. И где столько рыжих находили?

"Измайловцы и Лейб-гвардии гренадеры были брюнеты, первые покрасивее, вторые пострашнее. А вот лейб-егеря были шатены, широкоплечие и широколицые".

Вот так, тщательным отбором, достигалось великолепие внешнего вида русской гвардии.
Что нисколько не умаляло её легендарной воинской доблести.

Однако не случайно бог войны Марс был щёголем, атлетом и красавцем - и не зря сама Венера не могла устоять перед ним.

Потому самую впечатляющую картину мужской красоты можно видеть не на показах модных мужских коллекций, а на военных парадах.
Всех стран, от Пакистана до Новой Зеландии.
В России с этим тоже полный порядок.
Всегда был и есть!

РЕЦЕПТУРА искусство быть красивой
cambria_1919
Сто лет назад в погоне за утраченным временем и ускользающей красотой женщины ещё не стучались в кабинет хирурга.
Или стучались самые смелые и в самую последнюю очередь.
Однако, как и теперь, жила вера в чудодейственные снадобья, которые разглядят морщины и сделают щёчки бархатными.
Или атласными.
Кому как больше нравится.

"Рецепты красоты" известны с древнейших времён.
Натиск рекламы и рождение системы звёзд привели к тому, что такие рецепты стали раздавать не ведьмы и знахарки, а знаменитости, которые славились красотой и моложавостью.

Одной из таких безмерно превозносимых и вечно юных чаровниц была знаменитая Сара Бернар (1844-1923).
Великолепная актриса и очень деловая женщина, она мастерски поддерживала ажиотаж вокруг своего имени.
Именно ей приписывают девиз почти любой звезды: "Пусть говорят обо мне что угодно, но пусть говорят".
Чтобы обеспечить себе шумную рекламу, "божественнная Сара" даже не побоялась подняться в воздух на воздушном шаре. Ей нравилось, что её считали странной и загадочной. Она даже спала в гробу. До сих пор точно неизвестно, почему - но разговоров об этом всегда было много.

На сцене Сара царила до старости.
Но в отличие от большинства актрис, с годами она и не думала переходить на роли матерей, тёть и бабушек.
Она всегда играла только молодых героинь.
И, конечно, только главные роли!
Даже мужские, если они ей нравились - Гамлет, Лорензаччо, Орлёнок.
С учётом искусного грима и театрального освещения ей всегда удавалось выглядеть юной.
Или почти удавалось - попозже.
Цветаева, бредившая "Орлёнком" Ростана, видела немолодую Бернар в этой роли. Конечно, то был не Орлёнок Марины. Однако и Марина не могла не оценить героизм актрисы в борьбе со временем.

Сценическим успехам Сары Бернар во многом способствовало то, как она выглядела.
А выглядела она всегда великолепно.
Изящная "скелетная худоба" - и это в эпоху пышных бюстов и сдобнвх плеч! Однако чтобы выглядеть юной, нужно быть лёгкой и тоненькой.
А ещё смелое чувство стиля, элегантность и роскошный гардероб.
И тонкое одухотворённое лицо (к пластике Сара, по слухам, всё-таки прибегла, но лишь в 1912 году, под 70 лет!)

Разумеется, дамы желали быть такими же неувядаемыми феями, как Сара Бернар.
А Сара, давно оценившая могущество рекламы (она позировала для именных плакатов, рекламировавших рисовую пудру, настольные игры и пр.), решила поделиться рецептом "ванны красоты", с помощью которой она сохраняла вечную молодость.
Рецепт этой ванны стал очень популярен.
Вот он:
2 фунта ячменя (фунт - 453 г);
1 фунт риса;
6 фунтов пшеничных отрубей;
2 фунта овсяной муки;
1/4 фунта лаванды.
Эту смесь надо было кипятить в течение часа в 2 литрах воды, процедить, добавить немножко питьевой соды (не более чайной ложки) и щепотку буры. Всё! Булькнуть отвар в тёплую ванну и наслаждаться.

Насколько этот рецепт возвращал молодость, неясно, но кожу смягчал наверняка.
Всё-таки это не так сложно и противно, как ванны Клеопатры из ослиного молока.

Предшественницей божетсвенной Сары в деле пропаганды секретов красоты была танцовщица Лола Монтес (1821-1861).
Она была в своё время не менее знаменита, чем Сара, хотя гораздо менее респектабельна.

Черноволосая синеглазка, британка с ирландскими корнями Элизабет Гилберт после неудачного брака очень нуждалась. Тогда она придумала ловкую авантюру - неожиданно превратилась в испанку.
Ведь всё испанское тогда было на самом пике моды.

Элизабет стала выдавать себя за уроженку Севильи. Она немного подучила испанский, научилась лихо курить, как Кармен, придумала псевдоним Лола Монтес.
И начала отплясывать качучу на европейских сценах.

Успех превзошёл все ожидания.
Лола шумно гастролировала, весело кутила и сводила с ума мужчин, бросавшим к её ногам целые состояния.
Самым ценным её трофеем был баварский король Людвиг I.
Этот монарх совершенно потерял голову от Лолы. Он сделал её официальной фавориткой и пожаловал титул графини фон Ландсфельд "за большие заслуги перед Баварией".
Разумеется, ветреная и алчная Лола смело опустошала баварскую казну - настолько, что подданные взбунтовались. Людвиг едва не лишился короны, а Лола была вынуждена спешно бежать.
Окурок последней сигары, выкуренной ею в Баварии, до сих пор хранится в Мюнхенском городском музее. Реликвия!

Дальнейшая жизнь Лолы продолжалась в том же весёлом духе.
Однако начались и неприятности: её обвинили в двоемужестве (и за дело!)
Репутация её в Европе была сильно подмочена, так что плясунья со своей зажигательной качучей переместилась в вольный Новый свет.
Там она всё так же плясала, дурачилась и разоряла мужчин.
Золото было её слабостью, денег ей всегда было мало.
потому она не брезговала танцевать даже на скромных сценах посёлков Калифорнии и Австралии, где как раз бушевала золотая лихорадка. Условия гастролей были спартанские. но шальное золото текло рекой - то, что Лоле и было нужно.

Однако псевдоиспанка умела извлекать золото не только из карманов восторженных поклонников.
Если мужчин она пленяла красотой и плясками, то женщин учила, как стать непобедимо прелестными - такими, как она сама.
Лола Монтес выпустила книгу "Искусство быть красивой", которая стала бестиселлером и принесла автору немалый доход.

На страницах этой книги ветреная Лола представала задушевной подругой всех дам.
Она утверждала, что секрет её успеха вовсе не во внешних данных, а в красоте внутренней (кто бы сомневался!)
Стать невероятно красивой и привлекательной можно и в самых скромных домашних условиях - надо лишь следить за чистотой и свежестью тела, заниматься физическими упражнениями, чтобы обрести гибкость и грацию, а также владеть своими чувствами, мимикой и голосом.
Вполне разумные советы, ведь правда?

Однако и тут без чудо-рецептов не обошлось.
В отличие от божественной Сары Лола Монтес полагала, что пышный бюст ни одной даме не помешает.
Чтобы он бурно рос и креп, рекомендовался следующий состав: смесь миртовой настойки, настойки синеголовника, туалетной воды на основе цветов бузины, мускуса и ректифицированного винного спирта.
Этот бальзам следовало втирать в грудь - и ждать.

Дождался ли кто желаемых успехов? Хотя бы психологических?
Неведомо.
Однако раз книжка благополучно переиздавалась, надежды на чудо были сильнее скептицизма.
Как всегда.

МОСКВА БЬЁТ С НОСКА на Масленицу
cambria_1919
От этого праздника, пожалуй, остались только блины, которые можно в принципе испечь когда угодно.

А ведь была Широкая Масленица самым весёлым временем в году.
Теперь сузилась.
До стопки блинов на домашнем столе.
Почему-то, что ни пытаются организовать, не выходит того буйства эмоций, красок и звуков.
Наверное, потому, что никому не грозит скорый Великий Пост?

когда-то масленичные гулянья были всеобщей радостью и включали развлечения всякого рода.

Театры и цирки в эти дни были набиты битком, и достать билеты можно было только у барышников по бешеным ценам.
После спектакля москвичи имели обыкновение заехать в Большой Московский трактир, а Патрикееву или Тестову, где
в праздник тоже было не протолкнуться.
Там ужинали - не блинами, а стерляжьей ухой с расстегаями, раковым супом или селянкой.
Праздничное настроение поддерживали расторопные половые. Они встречали посетителей поздравительными карточками. На карточках были стишки вроде:
Мы для масленой недели
Каждый год берём стихи
И без них бы не посмели
С поздравленьем подойти.

Все служители, мы рады,
Что вам весело сейчас,
И конечно же, награды
Вам не жаль теперь для нас! (карточка трактира Бубнова)

Последняя строфа толсто намекала на ожидание крупных чаевых. Весёлая публика на них в самом деле не скупилась.

Но, разумеется, главные масленичные гулянья проводились на открытом воздухе - это то, что мы видим на замечательных картинах Кустодиева.
В Москве такие гулянья бывали сначала у Красных ворот, на Разгуляе, но в 19 веке сместились подальше - сначала на Новинское (где из окна собственного дома наблюдал праздник Грибоедов), потом на Девичье поле.
Там и были построены балаганы, качели и карусели.

Балаганные представления нам сейчас трудно даже вообразить - их отдалённо можно сравнить разве что с парадными церемониями открытия спортивных состязаний.

Балаганы-театры давали представления военизированные, патриотические, со спецэффектами, в основном на темы русско-турецких войн.
Часто в постановках (с разрешения начальства) принимали участие настоящие солдаты, которых для этого дела отпускали из казарм. Они под гром оркестра "сражались" штыками, палили из бутафорских пушек, гарцевали на конях.
Когда русские наконец побеждали "турок", начинался дивертисмент - выступления танцоров, акробатов, фокусников, певцов. Представления шли непрерывно, повторяясь много раз за день.
Каждый балаган имел обширный балкон, куда для рекламы зрелища и заманивания публики выходили участники действа. Хор пел, и несколько минут акробаты в пёстрых трико и балерины в воздушном тюле мёрзли на балконе.
У кассы стоял ещё и зазывала с колокольчиком, расхваливая балаган и приглашая почтеннейшую публику.

Так работали самые дорогие балаганы-театры.
Были и совсем иные, подешевле. Там процветал показ всяких диковин и чуд. Встречались "телёнок о двух головах, "мумия египетского царя-фараона", дикий человек, привезённый из Африки, который на глазах у публики ел живых голубей, и "человек с железным желудком", выпивающий рюмку скипидара или керосина и закусывающий этою же рюмкою, разгрызая её зубами".
Такие леденящие душу балаганные номера запомнил приятель Чехова, поэт-любитель И. А. Белоусов.

Масленичная неделя была богата и спортивными состязаниями в старинном вкусе. Процветала и борьба, и кулачные бои.
Тот же Иван Белоусов сообщает:
"Один из способов борьбы назывался "московским" - это когда один из борцов, если ему удавалось наклонить противника в сторону, подбивал ему носком правой ноги левую ногу и сбивал его на землю.
От этой исключительно московской ухватки в борьбе и пошла поговорка "Москва бьёт с носка".

Оказывается, это надо понимать буквально - как старинный болевой приём!

Дух соревнования поддерживался даже на масленичных аттракционах:
"Вертелись карусели в сиденьями в виде лодок, небольшими колясочками или деревянными конями, на которых гордо верхами восседали подростки с железными палочками в руках; этими палочками они вынимали на ходу кольца, вставленные в особый прибор. Известное количество колец, поддетых на палочку, давало право ездоку прокатиться ещё раз бесплатно".

Были популярны в масленицу и пари по съеданию блинов.
Особенно азартно в них участвовали наголодавшиеся в будни мастеровые и ученики. А в сырную пятницу все мастерские наконец закрывались, можно было и кутнуть, и поучаствовать в блинном споре.
Обычно условия спора были такие: кто съест 45 блинов (именно 45; учитывался стандартный блинный размер и возможности человеческого организма), то это удовольствие ему достанется бесплатно.
Если же оставит несъеденным хоть пол-блина, то неудачник платит рубль тому, кто с ним спорил и купил эти блины (они стоили как раз рубль).
Блины спорщику разрешалось запивать квасом.

Но, конечно, главным украшением московской масленицы были катанья на тройках.
Вокруг Девичьего поля чинно "двигались вереницей катающиеся на разубранных тройках и богатых купеческих санях, в которых важно сидели купеческие семейства, разодетые в соболя и бобры".
Надо сказать, что купцы и в обыденной жизни предпочитали открытые выезды - сани или коляски, часто роскошные - а кареты считали ненужной барской затеей, заказывая их только на свадьбы и похороны.

Публика помоложе и побойчее устраивала более скоростное катание, не ограничиваясь местом гуляний:
"По городу мчались тройки, разряженные цветными лентами и бумажными цветами, с бубенчиками и колокольчиками, и у застав устраивались катанья - там больше простой призаставный люд выезжал на своих лошадях, также разобранных лентами и цветами".

Воздух в масленичные гулянья звенел смехом, песнями, переборами гармоник. Толпы переходили от балагана к балагану, над головами реяли гирлянды цветных шаров, которые раскупались для детей и девиц. Под ногами хрустела ореховая скорлупа и шелуха семечек. Разносчики кричали, расхваливая свой товар - блины и сласти. Весело. Вкусно. Ярко.
Широкая Масленица!

ХОЛОДНО / ГОРЯЧО
cambria_1919
греки

Человек изучал себя - и своё тело, и душу - многие века.
Часто блуждая при этом весьма извилистыми тропами.

Даже древние египтяне, которых обязательная мумификация покойных снабдила немалыми знаниями в анатомии, не могли понять, как возникают, действуют и пресекаются разнообразные функции человеческого организма.
Что уж говорить о греках!
Эти предпочитали не заглядывать внутрь тела, а лишь наблюдать, сопоставлять и рассуждать.
Потому приходили к выводам, которые в наши дни выглядят забавными.

Тайна жизни для древних была тайной живого огня, который поддерживает силы живых, но исчезает и гаснет, когда приходит смерть.
Греческие врачи во всём искали теплоту и холод, сухость и влагу - первоначала мира. Эти стихии боролись во всём, что окружало и питало человека.
И в нём самом тоже.
Медицина и философия были звеньями единого знания.
Потому - согласно учению Аристотеля - врачи добивались равновесия и гармонии, леча жар холодом, сухость влагой, зябкость теплом.

Немудрено, что и философы не уставали рассуждать о божественном огне жизни, даже спорили, что холоднее (или горячее) - женская природа или мужская.
Что температура полов неодинакова, даже не сомневались.

В"Застольных беседах" Плутарха описан подобный спор (собеседники - друзья писателя).

Один из пирующих, Атриит, считал женщин горячее мужчин.
Он привёл любопытные аргументы:

"В подтверждение горячей природы женщин указывают, во-первых, на их безбородость: на поддержание повышенной теплоты у них расходуются те соки, избыток которых обращается в ращение волос;
во-вторых, на обилие крови, которая, очевидно, является источником телесного тепла и которой у женщин столько, что она причиняла бы тяжёлые ожоги, если бы этому не препятствовали частые очищения".
Имеются в виду менструации, которые якобы избавляют женщин от внутренних ожогов. Так полагали древние медики - и ничего разумнее выдумать не сумели.

Указал Атриит и на то, что женские трупы легче горят при кремации, и на то, что женщины ранее созревают для произведения потомства.

"Но ещё убедительно то, что женщины легче переносят зимний холод: они в большинстве случаев меньше мёрзнут и меньше нуждаются в тёплой одежде".

Последнее удивительно! Возможно, от кутанья в холодные дни античных женщин удерживало щегольство и забота об изяществе наряда?

Другой философ, некий Флор, берётся разбить приведённые доказательства.
У него всё иначе:

"Женщины больше способны переносить холод потому, что подобное обычно меньше страдает от подобного".
Сами женщины холодные - значит, на морозе они в родной стихии.

Ещё страннее это:
"Неверно, что у них раньше созревает производящее семя, ибо вследствие своей холодности они предоставляют только питание семени, получаемому от мужчины".
В архаические времена культ матери преобладал, а роль отца была не вполне понятна. Потому женские божества были более почитаемы.
Однако в эпоху патриархата всё сделалось наоборот: отец стал считаться главной силой в производстве потомства, а мать уподоблялась безличной почве, которая только принимает и питает семя.
Ещё и поэтому авторитет женщины в обществе резко упал. Она не созидающая сила, а нечто вроде инкубатора.

Справедливости ради, не все древние философы были такими сексистами: многие утверждали равное участие родителей в зачатии ребёнка и в наследовании им черт и матери, и отца.

Далее, считая женщин более холодными существами, философ Флор объяснил месячные очищения не опасностью ожогов, а напротив, дурной холодной кровью, помутившейся от недостатка тепла.
Обе теории - и холодная, и тёплая - держались века, хотя неверны.

С бородой Флору тоже всё ясно:
"И кто скажет, что безбородость правильнее объяснять теплотой, а не холодностью, если примет во внимание, что волосисты наиболее тёплые части тела?"
Железный аргумент.
"Ведь волосистость происходит вследствие тепла, раскрывающего поверхностные поры, из которых выталкиваются волосы". Таковы были наивные представления о том, почему и как растут волосы.

Прекрасные женские тела гладки - "гладкость же свойственна плотности, происходящей от холодности".

Далее философ рисует вполне эротическую картину:
"А что женское тело плотнее мужского, об этом, милый Атриит, можешь узнать от тех, кому случалось отдыхать рядом с женщинами, умащёнными миррой или душистым маслом: их тела воспринимают эти благовония, хотя бы они и не касались возлежащих с ними женщин, вследствие большей теплоты и разреженности мужского тела, вызывающего такое притяжение".

И тут философы, оставив непонятную и загадочную природу женщин, перешли, как и положено на пиру, к обсуждению свойств вина, к его теплохолодности, влиянию на пьющих и злоупотребляющих - и на пороки алкоголизма.
Вечная тема!

СЕКОНД ХЕНД, СПб
cambria_1919
Там, в тени проклятых вопросов и погружения в бездонные глубины человеческой души, есть и этот занятный уголок.
Не всегда замечаемый.
Но очень характерный.

Достоевский считал себя - и был - исключительно современным писателем.
Жгуче современным, до страсти, до следования нарочитым неправильностям тогдашней речи, до рассматривания сиюминутных шероховатостей быта.
Он ценил дешёвые ежедневные газеты, особенно отделы криминальных новостей.
Считал, что фотография не модная техническая новинка, а то, что может потрясать.

В "Преступлении и наказании" петербургское дно мерцает то тут, то там крупицами тщательно и прихотливо рассмотренных и иллюзорно выписанных деталей.
И мы узнаем, как был устроен этот странный мир.

Например, откуда брали одежду.
Потому что нового готового платья тогда ещё не продавали. Не все умели шить или имели средства заказать костюм портному.
У "бедных людей" процветало то, что мы называем секонд хенд.

Вот среди полуодетых, в жалких лохмотьях жильцов перенаселённой квартиры появляется Сонечка Мармеладова, "забыв и о своём перекупленном из четвёртых рук, шёлковом, неприличном здесь цветном платье с длиннейшим и смешным хвостом, и необъятном кринолине, загородившем всю дверь, и о светлых ботинка, и об омбрельке, ненужной ночью, но которую она взяла с собой, и о смешной круглой соломенной шляпке с ярким огненного цвета пером".

Платье и шляпка Сони, надетые для "работы", названы смешными, потому что неуместны в нищенской обстановке.
Между тем это наряд модный и вполне приличный для 1866-67 г.г. (время создания романа).
То был пик популярности кринолинов, которые в диаметре могли достигать и трёх метров.
"Хвост"- шлейф придавал юбке модную форму "летящей назад".

Как же модное платье попало к Соне?

Сшитое для какой-то барыни, ею оно было надето вряд ли более нескольких раз (а то и лишь единожды).
Затем платье либо переделывалось до неузнаваемости (если его хозяйка была экономна), либо отдавалось прислуге или бедным родственницам (прислуге нарядной одежды не жаловали, в основном дарили визитные и повседневные платья скромных цветов).
При этом с платья спарывали кружева, ценные пуговицы, всю дорогую отделку.

Поскольку мода предполагала тесное облегание лифа, новая хозяйка платья подгоняла его под себя, украшала, как могла, и носила, сколько желала.
Стирать шёлк и шерсть тогда было нельзя - иначе вещь сразу полиняет, сядет, потеряет форму.
Потому, поносив, платье отдавали ещё кому-то или продавали на толкучем рынке.
Таким образом платье переходило из рук в руки несколько раз.

"Перекупленное из четвёртых рук", платье добралось до Сони в изрядно поношенном и несвежем виде, к тому же всякий, кто его носил, переделывал его по своему размеру и вкусу.
Так что Достоевский с полным основанием называет этот наряд позорными и грошовыми лохмотьями.

Есть в романе и описание целого гардероба, на сей раз мужского, целиком справленного в лавке старьевщика.

Полный узел добра приобрёл для Раскольникова, износившегося вконец, его позитивный и деловой приятель Разумихин.
Здесь любопытна каждая вещь.

Несмотря на летний зной, появляться на улице без головного убора было не принято.
Мятая, скривившаяся набок шляпа Раскольникова заставляла своего обладателя страдать и стыдиться, но без неё выходить из дому он не решался.
Разумихин тоже провозглашает: "Головной убор, это, брат, первейшая вещь в костюме, своего рода рекомендация".
И вручает другу дешёвую поношенную фуражку.

Затем из узла появляются штаны:
"... он расправил перед Раскольниковым серые, из лёгкой шерстяной материи панталоны".
Разумихин гордится покупкой:"... ни дырочки, ни пятнышка, а между тем весьма сносные, хоть и поношенные, таковая же и жилетка, одноцвет, как мода требует. А что поношенное, так это, по правде, и лучше: мягче, нежнее... Нынче летний сезон, я и покупку летнюю сделал, потому к осени сезон и без того тёплой материи потребует... тем более что всё это тогда уж успеет само разрушиться".
То есть вещи заношены основательно.

Зато в лавке старьевщика проводятся акции и существуют бонусы:
"Эти износишь, на будущий год другие даром берёшь! В лавке Федяева иначе и не торгуют".

Там же можно купить обувь:
"...теперь к сапогам - каковы? Ведь уж видно, что поношенные, а ведь месяца на два удовлетворят, потому что заграничная работа и товар заграничный: секретарь английского посольства прошлую неделю на Толкучем спустил; всего шесть дней и носил, да деньги очень понадобились".

Куплены Раскольникову и "три рубашки холстинные, но с модным верхом".

Разумихин подводит итог:
"Ну-с, итак: восемь гривен картуз, два рубля двадцать пять прочее одеяние, итого три рубля пять копеек; рубль пятьдесят сапоги - потому что уж очень хорошие - итого четыре рубля пятьдесят пять копеек, да пять рублей всё бельё - оптом сторговались - итого ровно девять рублей пятьдесят копеек".

Это дорого или дёшево?

Пуд пшеничной муки в 1860-е годы стоил 5 рублей 40 копеек.
200 рублей - средние выкупные крестьянина за свой надел и личную свободу после реформы 1862 г.; 20% он должен был выплатить помещику сразу.

РЕВОЛЮЦИЯ БЫЛА НЕОБХОДИМА
cambria_1919
казанова

Великие и сокрушительно грандиозные события не бывают случайны.

"Все французские министры одинаковы. Они расточали деньги, добытые из чужих карманов, чтобы обогатиться самим, и власть их была безграничной: люди из низших классов считались за ничто, и неизбежными результатами этого явились долги государства и расстройство финансов.
Революция была необходима".

Так трезво о Великой французской революции высказался человек, живавший (и весело) в Париже при "старом режиме", королевском, и даже раскрутивший этот режим на один из своих проектов, лотерею типа Спортлото (больше ни один режим на эту удочку не попался).

Это был Джакомо Джироламо Казанова (1725-1798 г.г.), чьи мемуары стали известны в викторианские времена. Они шокировали тогдашнюю чопорную публику и сделали имя автора синонимом непобедимого соблазнителя.
Такая слава, возможно, польстила бы Казанове, но не слишком соответствует истине.
А сам автор всегда претендовал на бОльшее.
БОльшее не получилось.
Проведя всю жизнь в погоне за успехом и в поисках знатного покровителя, венецианец бесконечно терпел неудачи, терял приобретённое, попадал в скандалы из-за своего вспыльчивого нрава, сидел в тюрьмах. Высылался полицией практически из всех европейских столиц за долги, нечестную игру, драки, дуэли и дурную репутацию.
Типичный буйный неудачник, закончивший жизнь в чешской глуши, где над ним, раздражительным старым щёголем, смеялась даже прислуга.

Женщин в его жизни было не больше, чем у других влюбчивых холостяков его легкомысленной эпохи.
Никаким неотразимым соблазнителем он не был и совсем не походил на Дон Жуана (хотя легенда гласит, что при написании либретто для "Дон Жуана" Моцарта именно Казанова выступил консультантом): среди его жертв не было знаменитых красавиц эпохи, коронованных и очень высокородных особ или дам неприступной добродетели, не устоявших перед его обаянием.
Он просто часто влюблялся, и часто безответно - например, лишь тайно вздыхал по недоступно знатной для него герцогине Шартрской, осыпанной прыщами (которые он вызвался лечить).
Женщины не раз разоряли его дотла.
Но он снова влюблялся. Правда, ненадолго.
Женщины правили галантным веком - потому увлекаться женщинами и значило тогда быть сыном века.

При всём амурном усердии, привычном для эпохи, Казанова не собирался быть альфонсом или банальным бабником.
Доктор права (которое он, правда, терпеть не мог и законы нарушал часто), масон, человек с хорошими математическими способностями (он даже издал сочинения по геометрии), он хотел продвинуть некий важный экономический проект.
Либо стать... французским писателем.
В те годы последнее было престижно - всё равно как сейчас стать звездой Голливуда.

Приехав в Париж, итальянец усердно налёг на французский язык, стал писать по-французски стихи и пьесы.
Писатель Кребийон давал ему уроки (избавиться от итальянизмов и итальянского акцента Казанова так никогда и не смог). Но француз тогда особого таланта в ученике не обнаружил.
Даже заметил, что его гладкие и старательные сочинения напоминают красивого кастрата.
Чего-то таки не хватало.
Потому что романы и пьесы Казановы успеха не имели.

Однако свои знаменитые мемуары Казанова таки написал по-французски.

А ещё в 1793 году он отправил горячее письмо Робеспьеру, возмущаясь ужасами террора. Издевался над неологизмами, которые плодила революционная эпоха.
При том, что революцию считал неизбежной.
Старый авантюрист понимал, что старый мир рухнул закономерно, однако новый мир оказался чересчур страшным.
В весёлой Франции без устали работала гильотина, а за год до смерти Казановы пала и навсегда перестала существовать Венецианская республика. Родина.
"Моя соседка Вечность" - писал он, такой одинокий в новом незнакомом мире.

Не предполагая, что его именем двести лет спустя станут называть ночные клубы, бары и бани с девочками.

СЧАСТЛИВЫЙ БРАК
cambria_1919
Есть старое советское кино, немое - "Обломок империи" (1929, режиссёр Ф. Эрмлер).
Один из самых поразительных по силе формы и смелости замысла фильмов той эпохи.
Снимал его оператор Евгений Шнейдер, а сценарий написала Катерина Виноградская.
Они были парой.
То было время особой зыбкости семейных устоев. Когда "всё переворотилось и только укладывается", самое хрупкое рушится в первую очередь.
Личное счастье. Что может быть беззащитнее?

Евгений Шнейдер был человеком очень добрым, но именно он сказал как-то Михаилу Ромму:
- Удачно жениться, это всё равно, что засунуть руку в мешок с гадюками и вытащить ужа.

Правило работает до сих пор.
В отношении и женитьб, и замужеств.
Дело случая.
Дар судьбы.
Чистое везение.

ФАЛЕНОПСИС. Простой Winnipeg
cambria_1919
фалик

ТАТЬЯНИН ДЕНЬ
cambria_1919
Он будет завтра, 25 января - 12-го по старому стилю.
Но речь пойдёт не о женщинах, чьё имя, по-мнению Пушкина, "приятно, звучно", а о мужчинах.

О чисто мужской старинной традиции, которая существовала, была крайне популярной - и вдруг исчезла.

День основания Московского университета - он пришёлся как раз на именины Татьян - стал настоящим праздником где-то к середине 19 века.
Отмечался он всегда торжественно, поскольку собирал всех настоящих и бывших московских студентов и преподавателей, множество вышедших из университетских стен интеллигентов - юристов, врачей, писателей,учёных, педагогов.
Рядом были старики и молодёжь, знаменитые и безвестные питомцы университета.

Начиналось всё чинно: обедня в университетской церкви, молебен, парадное собрание в актовом зале с речами ректора и авторитетных профессоров.
Затем начиналось совсем иное...

Потому что университетская молодёжь и многие преподаватели отправлялась на традиционный завтрак в ресторан "Эрмитаж" (который возглавлял знаменитый Оливье - тот самый, чей салат).

Ресторан к этому событию был уже готов.
Из залов убраны вазы, горшки с растениями и весь хрупкий и бьющийся декор.
Со столов сняты скатерти.
Пол густо посыпан опилками.

Завтрак начинался сразу после торжественного акта и длился до глубокого вечера.
Студенты, подогретые выпивкой, становились всё шумней и говорливее.
Они вовсю горланили песни, кричали, провозглашали тосты и ораторствовали, взбираясь на столы.
Качали любимых преподавателей, которые разделяли веселье - иногда от усердия даже отрывая фалды их фраков.

Рекой лилось шампанское, водка и пиво - пили всё, на что хватало денег.
Опилки на полу были залиты вином и замусорены.

К ночи подгулявшая университетская публика ехала продолжать веселье в загородные рестораны, где не надо было соблюдать тишину и приличия.
Богатые "белоподкладочные" юнцы мчались к Яру на шикарных тройках и лихачах.
Более демократичные набивались в извозчичьи сани, свисая с них гроздьями, а некоторые совсем малоимущие даже добирались до окраин пешком. По дороге к студентам приставали разнообразные дамы нестрогого поведения.
Обыватели в этот вечер предпочитали не появляться на улице.

За городом неистовая гульба продолжалась до утра (причём гуляли, не разбирая богатых и бедных - кто мог, тот платил, а равно веселились все).

Уже глубокой ночью швейцары Яра, Стрельны и Ливадии отправляли упившихся студиозусов по домам.
Кто совсем не вязал лыка, тому на спине со слов товарищей писали мелом адрес и передавали извозчикам.
Других развозили по домам не вполне отключившиеся друзья.

Подобные вакханалии особенно процветали в 1880-е годы.
Причём во всех университетских городах (хотя не везде доходили до пределов московского буйства).

Сам московский студент, не раз наблюдавший татьянин день, А.П. Чехов так описывал в своём фельетоне финал празднования 130-летия Московского университета (1885 г.):

" В этом году выпито всё, кроме Москвы-реки, и то благодаря тому, что она замёрзла ... Пианино и рояли трещали, оркестры, не умолкая, жарили "Gaudeamus", горла надрывались и хрипели. Тройки и лихачи всю ночь летали от Москвы к Яру, от Яра в Стрельну... Было так весело, что один студиоз от избытка чувств выкупался в резервуаре, где плавают стерляди.
Пользуясь подшефейным состоянием обедающих, кормят завалящей чепухой и трупным ядом".

Разумеется, традиция безудержной гульбы возникла под влиянием буйных привычек немецких буршей.
Это казалось забавным и неизбежным.
"Нам нужен этот праздник хотя бы раз в год", - оправдывался кн. С.Н. Трубецкой.
В. Гиляровский весело рифмовал "Татьяна"- "спьяна" (хотя татьянинское пьянство критиковал).

Но не все умилялись излишествами и непотребствами Татьянина дня.

В 1889 года за два дня до Татьянина дня Лев Толстой, не раз бывший свидетелем студенческой пьянки в Москве, выступил со статьёй "Праздник просвещения".
В своей парадоксальной манере писатель сравнил бесчинства разгулявшейся интеллигенции с тяжким пьянством самых тёмных и забитых мужиков:

"Мужики едят студень и лапшу, а просвещённые - омары, сыры, потажи, филеи; мужики пьют водку и пиво, просвещённые -
напитки разных сортов, вина, водки, ликёры сухие и крепкие, слабые и горькие, сладкие, и белые, и красные, и шампанские...
Мужики падают в грязь, а просвещённые на бархатные диваны. Мужиков разносят и растаскивают по местам жёны и сыновья, а просвещённых - посмеивающиеся трезвые лакей".

"Опомнитесь!" - взывал великий писатель.
Пьянство и безобразный разгул были ему отвратительны во всех сословиях.

Толстой в те годы был моральным авторитетом не только в России, но и во всём мире.
Молодёжь с особым вниманием прислушивалась к его голосу.
Татьянин день 1889 года уже не был столь безобразен и буен, как прежние.
Постепенно студенческий разгул становился всё скромнее.

Не все были довольны выступлением Толстого. Правда, никаких флешмобов в поддержку пьяных студиозусов не устраивали, хотя многим выпить очень хотелось. К дому Толстого в Хамовниках даже отправились студенты поспорить (но Толстой мнения своего менять не собирался).
За право студента напиться вдрызг в Татьянин день стоял, скажем, и писатель В. Амфитеатров. Он считал, что пьянствовать и буянить в молодости естественно, мол, "не согрешишь - не покаешься".
Зато Леонид Андреев и Влас Дорошевич всегда поддерживали мнение Толстого: никакое веселье не должно переходить в скотство.

Первая Мировая война окончательно прекратила публичное студенческое пьянство.
Дальнейшее известно.

Ныне Татьянин день празднуется - но не везде. И не везде пьянством до положенья риз.
Традиция заглохла.
Хорошо или плохо - но заглохла.

СЛОВО ПОЛИТИКА
cambria_1919
Уинстон Черчилль совершал поездку по стране.
Однажды его шофёр сбился с дороги (навигаторов тогда не было), заехал совсем не туда, куда собирались.
Какая-то деревушка, глушь, никого вокруг.
Наконец показался прохожий.

Шофёр высунулся из окна и обратился к прохожему:
- Извините, вы не подскажете, где я сейчас нахожусь?
- В автомобиле, - ответил прохожий и свернул за угол.

Шофёр начал возмущаться, а Черчилль сказал:
- Ответ, который вы получили, достоин большого политика. Во-первых, ответ краткий и безапелляционный. Во-вторых, совершенно ненужный. А в третьих, не содержит ничего такого, чего тот, кто спрашивает, не знает сам.

Политики, они всегда такие.
Могут долго говорить ни о чём или о том, что дважды два четыре. Дают пространные интервью, пресс-конференции, что-то обещают, а на выходе всегда оно и то же - "вы в автомобиле".

?

Log in

No account? Create an account