Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

ЧЁРНЫМ ПО БЕЛОМУ

Одних удивило, что скоро в каком-то сериале английскую королеву Анну Болейн будет играть чернокожая актриса.
Другие политкорректно объявили, что это ничего, лишь бы сыграла хорошо.
И фотку артистки дали - уже в роли, в историческом королевском костюме.

Нет, лучше эта прекрасная африканская скульптура, средневековая.
Как раз изображение королевы, но не Англии, а Бенина (фото Максима Гурбатова):



Ведь если бы Анна Болейн была такой, у неё в Англии были бы совсем иные проблемы, чем у этой самой Анны.
Collapse )

ОНИ И МЫ. ДРУЗЬЯ СЕРЬЁЗНЫХ МУЖЧИН

Считается, что маленькие собачки чисто женская страсть.
Покладистые крохотные существа легко помещаются в сумочке или под мышкой, терпеливо сносят комнатный образ жизни, их можно наряжать в забавные одёжки – в общем, это милая живая игрушка.
«Дама с собачкой» – классический сюжет.
В живописи тоже.

Господа же традиционно появлялись в окружении своры охотничьих псов.
Или с одним псом, но рослым и энергичным.

Однако старинные портреты свидетельствуют: солидные мужчины тоже питали привязанность к маленьким собачкам:



До чего мило.
Collapse )

СЮРПРИЗ

Сюрприз тут простой –  это картина так называется.
Франсуа Буше (1702-1770), «Сюрприз»:



Кто-то может объяснить, что тут, на картине, происходит?

Где сюрприз?

Я не знаю.

Искусствоведы осторожно уклоняются от всякой трактовки того, что тут творится – «сюжет картины неясен».

Написал эту странную вещь любимый художник знаменитой фаворитки Людовика XV, маркизы Помпадур.
Она обожала такие вот нарядные и легкомысленные вещи с эротическим подтекстом.
Это именно она говорила «после нас хоть потоп»  – и всячески поощряла веселье, расточительность и «опасные связи».

Буше нравился ей как никакой другой художник.
Она даже выбила ему звание "Первый художник короля" и квартиру прямо в Лувре.

Буше создал  несколько эффектных портретов маркизы.
Глядя на них, совершенно невозможно вообразить живого человека – подобно художнику Тюбику из «Незнайки», глаза дамам Буше изображал гораздо больше, чем они бывают в природе и способны уместиться в глазницах, а ножки – много меньше тех, на которых можно ходить:



Однако дамам такое обычно нравится.

Ещё Буше написал массу игривых сценок.
«Сюрприз» как раз из таких.
Сценки эти в диапазоне от томно-умильных до почти похабных.

Однако ничего типичного для Буше «такого» почти нет в «Сюрпризе» – разве что дама искусно и аккуратно причёсана, но в исподнем.
Все три изображённые фигуры пребывают в бурном, но непонятном движении – потому что лица всех троих вполне спокойны.

Дама очень рассеянно и сонно взирает на девочку.
Девочке на вид лет 50.
Карлица? Вряд ли.
Буше, самый беспечный и «рококошный» из художников рококо, избегал немолодых лиц и любых телесных аномалий.
Зато он славился изображениями детишек, чем безбожно злоупотреблял – вот, например, какую соорудил гирлянду из путти:



В «Сюрпризе» девочка явно не удалась.
Но, возможно, этот старообразный ребёнок сообщает даме, что между кроватью и стенкой втёрся некий рыжий молодой человек? И компрометирует?
Это он сюрприз, что ли?
Не похоже.
Дама явно так не считает. Ноль внимания на него.

Сам молодой человек тоже не бросился бежать, застигнутый врасплох. Он преспокойно высунулся из-за портьеры и взирает на даму с самым деловым видом.

В общем, странная картина.

Меня же тут пленило одно действующее лицо. Самое симпатичное и естественно себя ведущее.
Котик этот с обгрызенным хвостом.
Он далеко не красавец.
Но сколько же в его много повидавшей физиономии кротости и печали!
И читаются в его тусклых глазах невесёлые мысли: «Что за халтурщик этот ваш Буше… Что за вздор на этой картине… Как грустна и быстротечна жизнь...»

АНГЛИЙСКИЙ РОМАН



Ух, сколько я их прочитала.
Не только классики (»это другое»).
Кучу детективов.
И детективчиков.
И шуточек Вудхауза. И готических приключений на ровном месте.


Идеальное чтение на ночь.
Так что всё это в сознании слилось в бесконечный поток идиллически-иронически-сумрачных картин канувшей в Лету империи, над которой никогда не заходит солнце - но саму её солнце озаряет не так уж часто.
Зато дождик моросит исправно.


В беллетристике викторианская Англия исчезала постепенно, но неохотно, оставляя неизбывные сожаления – как же всё-таки это было хорошо и мило.
Только вот дорого и старомодно.


Декорации ко всему этому идеальны у живописца Джеймса Тиссо, который вообще-то Жан-Жозеф.
Он француз из Нанта и ученик великого Энгра.

В Англию попал по воле судьбы, но встретил там свою любовь.
И начался его собственный английский роман.

Салонная живопись теперь почти реабилитирована, так что и Тиссо вполне в почёте.
Для меня его картины – именно локации для бесчисленных английских романов.
Тех, где наследуют поместья,  травят тётушек, носят твид, объявляют и разрывают помолвки, переодеваются к обеду и влюбляются в кузин.


Да, в первую очередь поместье!
Где и парк, и пруд, и непременная тётушка.
И чай под сенью дерев:




И снова чай. И снова чай.
Тиссо вечно писал эти чаепития, чем пользуются до сих пор торговцы чаем, помещая его идиллии на своих коробках и пакетах.


Вот парадное чаепитие в гостиной с выходом в летний сад (оранжереи процветали в викторианские времена – тут вон какие выросли роскошные пальмы и бананы; Первая мировая пресечёт эти излишества):



Чай просто в эркере усадебной комнаты:



Хотя именно пребывание на свежем воздухе - главная радость элегантной сельской жизни.
Ведь в комнатах можно и в городе посидеть.

Так что считалось,  что чай особенно приятно пить на траве (но не очень удобно, на мой вкус – какой-то даме обязательно приходится вставать раком, чтобы угостить других):




Вот ещё один пикник на траве с дамой на карачках:



Куда удобнее чай на террасе (графиня с изменившимся лицом бежит к пруду, а лакей с видом «меня здесь нет» собирает чашки).
Этот лакей - редчайший случай появления плебса в роскошной обстановке Тиссо: подобно своим героям, он не замечал лакеев, садовников, горничных и прочих слуг.
Весь комфорт вокруг прелестных дам возникал сам собой.
Потому что так положено и так было всегда:




Чем ещё можно заняться в поместье?
Спортом. Поиграть в крокет:




Посидеть на скамейке в парке (влажная и прохладная Англия богатых людей приучила на природе подстилать под себя тёплые шкуры и ковры):



Пофлиртовать ещё следует, естественно (флирт как раз английское слово!):



А главное, покататься на водах!

Своим свежим континентальным взглядом Тиссо не мог не уловить: на этом острове очень много воды.
Влажны и сочны травы, облачны небеса, полноводны реки, глубоки пруды.

Потому англичане обожают греблю и лодки.

И англичанки тоже.

Начинают грести прямо с детства:




Потом катаются в обществе влюблённых молодых людей:




А потом с солидным мужем, господином в рыжих бакенбардах:



Здесь у дамы настроение меланхолическое, под стать серенькому дню.
А мрачный, чисто английский дом на другом берегу явно полон тайн.
Дом, где разбиваются сердца.

Завязка есть.
Конец первой главы!









ГДЕ БЫ ТУТ ПОМЫТЬСЯ?



Блистательные времена города, от которого все без ума.

«Когда Богу на небе становится скучно, он открывает окно и смотрит на парижские бульвары», - шутил Гейне.

И было ведь на что посмотреть, особенно в старину, когда эффектных зрелищ было не так много.
Хотя бы на парижанок полюбоваться.
Вон их сколько - с осиными талиями и на тоненьких каблучках!


Европейские города Нового времени вообще росли, как на дрожжах.
Уже в XVIII веке в Париже было более 600 000 жителей. Через 100 лет - больше полутора миллионов.

Бесчисленные улицы, многоэтажные дома, густо заселённые квартиры.
Шумно, весело, нарядно.


Но вот возникает вопрос прозаичный, как щётка того пролетария в синей блузе, что убирает с мостовой конский навоз: как эти полтора миллиона в Париже мылись?
Общественных бань, привычных в России, не было. Их в Европе прикрыли ещё в 16 веке, когда разразилась смертоносная эпидемия завезённого из Америки сифилиса.


Так что приходилось решать вопросы гигиены прямо у себя на дому.
А ведь воду тогда брали в уличных фонтанчиках или у водовозов (в том и другом случае за деньги) – и тащили на свои этажи. Всласть не поплещешься.


Разумеется, у богатых с мытьём не было никаких проблем.
Вот известное изображение неизвестной дамы, которая нежится в монументальной мраморной ванне художественной работы:



Всё здесь роскошно: пуфик, золочёные кисти занавеса, краники в виде львиных голов – их целых два.
Прямо как у Маяковского («можешь холодной мыть хохол, горячей – пот пор; на кране одном написано – «Хол.», на кране другом – «Гор.»)


В ванну подложена простынка с кружавчиками.
Кудрявая и нарумяненная дама принимает ванну не нагишом, а в очаровательной сорочке, тоже отороченной кружевами.
Ещё и чашку горячего шоколада держит в руке.


Можно не сомневаться, это не интимная сцена смывания «пота пор», а светская церемония при свидетелях – приглашены друзья, поклонники и мастера развлечь общество лёгкой беседой.
Эпоха барокко обожала превращать приватную жизнь в парадную забаву.


И тон тут задавал современник нашей дамы, Король Солнце Людовик  XIV.
Этот монарх ванны брал лишь изредка, а по утрам не умывался – его деликатно (но публично, опять же при группе приглашённых счастливцев) местами обтирали одеколоном.
И не потому, что был он от природы грязнулей. Это врачи велели ему как можно реже мыться.


Да, тогда мытьё считалось опасной для здоровья процедурой.
Докторов отчасти извиняет то, что качество воды часто оставляло желать лучшего. Да и природа кожных раздражений медицине была ещё неведома.


Тем не менее здоровые инстинкты заставляли европейцев поддерживать чистоту тела.
Они продолжали любить воду и не любить дурные запахи.


Разумеется, громоздкие и трудные в обслуживании ванны были только во дворцах у самых жирных сливок общества.
Остальным – даже аристократам – приходилось искать другие способы помыться.

Чаще всего омовение совершалось по частям (то есть мыли отдельные части тела).
Это сохранилось надолго.
Даже Наташа Ростова, помните, как готовилась к своему первому балу?
«Ноги, руки, шея, уши были уже особенно старательно, по-бальному, вымыты, надушены и напудрены».


Так что «Красавица, моющая ноги» - очень популярный сюжет старинной живописи.
Вот как это изобразил Франсуа Буше в 1766 году:




Тут особо интересны большой фаянсовый чан с ручками (такие делали специально для мытья ног) и примостившийся возле него страшненький котик.

Проходили века.
Поскольку условия жизни не менялись, прежними оставались и способы помыться.

Эта милая француженка середины 19 века моет ноги точно в таком же по форме чане с ручками, как и красотка Буше:




Сама обстановка тут, конечно, много скромнее, чем у Буше, мебель попроще, обои драные, но точно так же рядом с дамой стоит кувшинчик с горячей водой, чтобы подлить в чан, если вода остынет.

Как видим, люди разного достатка ещё никаких особых ванных комнат не заводили.
Они мылись, где придётся, где удобнее и теплее – обычно рядом с камином.


Вообще полностью разоблачаться и плескаться в воде в прохладных комнатах было зябко.
Потому красавицы держались поближе к источнику тепла – камину или печке:




Здесь героиня шведского художника Каллмандера (да, это шведка, но способы купания во всей Европе были примерно одинаковы) разумно расположилась рядом с открытой дверцей печки.
Дело происходит в спальне. Чтобы сохранить тепло и уберечься от сквозняков, дама отгородилась ширмой.
Она моется вся целиком.
Для чего у неё имеется большой металлический чан, некое подобие ванны.
На Украине такая штука называется балия (больше нигде они мне не встречались, кроме как там на старых дачах).


Такие же балии запечатлел Эдгар Дега в своей знаменитой серии «Женщины за туалетом» в 1880-е годы:

Тут у

Снова спалня.  Дамская спальня как она есть.
Без прикрас.
С ворохом накрахмаленных нижних юбок.
С умывальным столиком, где помимо парфюмерии и косметики (до чего же мало тогда было у дам бутылочек и баночек!)  красуется дежурная пара для утреннего туалета – тазик и большой кувшин.


Вот ещё такой же столик с тем же набором предметов (не помню, откуда у меня эта картинка, "чьих кистей").
Утро дамы:




Но вернёмся к Дега.

В своей «купальной» серии он не увлекается томной негой и эротикой, как художники прежних эпох.
С терпкой точностью и смелостью он отмечает угловатую грацию своих современниц. Естественность их поз, лишённых – они же наедине с собой, без свидетелей! – всякого жеманства.


Вот ещё одна дама моет ноги.
Она не так кокетлива, как её предшественницы из галантного века, зато энергично трёт ногу мочалкой:




Мыться самостоятельно в балии, пусть и достигшей размеров ванны-маломерки, в самом деле не очень-то удобно, так что не обойтись без помощи служанки:



Распространение водопровода и канализации привело к тому, что мытьё в тазах посреди спальни стало понемногу уходить в прошлое.
Появились особые ванные комнаты и стационарные ванны.


Вот такая металлическая ванна, не очень нарядная, но уже с краном - почти как у кудрявой красавицы времён Короля Солнце:



И эта дама тоже зачем-то в сорочке!
И на полочку в виде ракушки положила не мыло, как сделали бы мы, а  снятые с себя безделушки.

И розу в руку взяла.
Пребывает в нежной задумчивости.


Снова эротика!
Но именно благодаря пикантности темы женского туалета – что всегда находит благодарных зрителей - художники запечатлели  занятные сцены давно забытых, не слишком комфортных гигиенических процедур.

А вот мужчины, моющие ноги и всё прочее, не вызывали у живописцев прилива вдохновения.
Как это выглядело, где и при помощи каких вспомогательных предметов проделывалось, художникам было неинтересно.
«Шиш потомству», как говаривал Пушкин.

КАКОЙ-ТО ПОГАНЕЦ

В сумерках ковида всё  выглядит серо и неново.
Вот просто картинки смотрю.

Нашла такую:



Карл Вениг, "Последние часы Дмитрия Самозванца", 1879.

Очень драматично, правда?

Спрашиваю млашего сына, что тут изображено.
Он:
- Этот в красном кафтане говорит Лжедмитрию: "Смотри, какой-то поганец снова твою машину гвоздём царапает".

Ответ во вкусе "страдающего  Средневековья".
Рассмеялась впервые за много дней.

И в самом деле, чем хороший художник отличается от не очень хорошего, пусть мастеровитого?

Помимо многого прочего, точностью и недвусмысленностью настроения и жеста.

Канонические позы персонажей икон. Молитва, благословение. Ни с чем не перепутать.
Невозмутимое спокойствие ренессансных портретов.
Клятва Горациев на пучке мечей.
Двуперстие боярыни Морозовой.

И не надо слов.
 

ФОТОГРАФИЯ VS КАРТИНКА



Фотография великое и долгожданное изобретение.
Великое в самых разных отношениях.
Даже в том, что она позволила человечеству трезво посмотреть на себя со стороны.
Врут глаза, врёт воображение, врут зеркала.
А вот фотография не врёт.
Несмотря на ретушь (в старину) и фотошоп (сейчас).
Эти ухищрения очень видны и главного не меняют.

Первые фотографии были для людей шоком: «Так похоже – до ужаса!»

Прежде-то художники могли спокойно приврать, польстить или просто неумело и неточно изобразить.
И вдруг всё стало возможным узреть во всех подробностях, даже не всякому наблюдателю заметных.  Какое есть!
Ни один человеческий глаз не видит так безжалостно, с такой дьявольской резкостью, как глаз объектива.

Считаю, и на моду фотография повлияла.
Сфотографированные наряды выглядели на первых снимках слишком уж натуралистично.
В них оказалось чересчур много мятых тканей, нелепых деталей и комичных аксессуаров.
То, что выглядело и эффектно на модных гравюрах, на фотографиях скорее коробило и смешило.

С 1850-х (тогда фотография стала делом общедоступным) мода вынуждена считаться с тем, как она выглядит на снимках.

И стало ясно, что не смешна и не смотрится дурацкой через 5 лет лишь та мода, которая уместно и не безобразно «сидит» на большинстве человеческих фигур.
Самых обыкновенных, а не модных, не из мечты, не таких, каких и на свете не бывает.

В иные эпохи случались просто категорические расхождения воображаемого идеала и реальности.
Когда приходилось всем носить то, что модно - но то, что идёт лишь двоим из тысячи.
Ведь мода – тиран!
И фотография это безжалостно фиксировала.

Самый разительный пример такого тиранства – мода «ревущих» 1920-х, эпохи джаза.

Тогда внезапно стал самым востребованным чрезвычайно редкий тип женской фигуры.
Дама должна была иметь сложение мальчика-подростка. Причём не абы какого - не спортивного забияки или коренастого крепыша - а  невероятно высокого и худенького. Таких тогда называли «фитиль».
Девушек, кажется, фитилями и не называли – за неимением таковых девушек.

То есть не надо заметных ни бёдер, ни груди, ни талии.
Всё узенькое и бесконечно удлинённое.

И крошечная головка, подстриженная тоже под мальчика, но очень хорошенькая и женственная.

Редчайшая редкость такая девушка (прообраз будущих модельных форм, только ещё радикальнее).

Всё это очень красиво смотрелось в журнальной графике стиля ар деко.
Искусство модного рисунка тогда было на большой высоте - как и изящнейшие, тончайшего вкуса работы кутюрье.
Загляденье ведь такие  наряды в журнале (и загляденье невозможные пропорции дам, немыслимо крошечные головки и невероятно миниатюрные ножки):



Но когда всё это шилось для обычных стройных девушек – не "гарсонок", не со змеиными головками и бесконечными ногами – получалось нечто другое:



А ведь это не просто девушки.
Это модели показывают последние фасоны.

Просто девушки-модницы выглядели так:



Планируемая удлинённость всего и вся в реале сплющивалась, как на издевательском зеркале в популярном тогда аттракционе «комната смеха».

Обычное же платье обычной женщины напоминало скорее некий мешок:



Впрочем, женщины и тут не вполне обычные – жена и дочка «престолоблюстителя Российской империи» великого князя Кирилла Владимировича (он и его наследник тут же).

Таков он, коварный взгляд фотообъектива.

То ли дело в старину, когда высоких персон запечатлевали живописцы!
Они знали, как подать натуру похоже.
Но при этом красиво.

Одним из самых знающих был уроженец Штирии, переписавший всех современных ему светских красавиц и важных дам Европы – Франц Ксавер Винтергальтер (1805-1873; сейчас  пишут Винтерхальтер, но раз речь о моде, где нет такой вещи, как бюстхальтер, то пусть  зовётся по-старинному).

Сходство он подмечал прекрасно – все заказчицы узнавали себя с удовольствием.

Вот  светская львица европейского размаха Елизавета Александровна Барятинская (1826-1902) – знаменитая «княгиня Бетси».
У неё был лучший повар в Петербурге, лучшие вина – и она давала самые лучшие и пышные балы.
Винтергальтер, 1857:







Хороша!
Теперь её фотография той же поры:



Сходство с портретом несомненно.
Шикарный наряд налицо, хотя не так воздушен и элегантен, как у Винтергальтера.
Не такая свободная и непринуждённая поза.
Волосы раза в два реже.
Фигура более коренастая и широкоплечая.
Носик подлиннее, губки не так милы, взгляд не так глубок.
Общий вид тривиальнее.

Надо ли удивляться, что даже искусно ретушированной фотографии красавицы предпочитали портрет кисти Винтергальтера и ему подобных.

«Да, мы именно такие. Не совпадает с фоткой? Но художник так видит!»



 

ОПЯТЬ ХРЕНОВИНА!

Кто-нибудь досмотрел до конца «Солнечный удар» Никиты Михалкова?

У меня не получилось.
Невозможно это.
Так я и не увидела, как спалили российские берёзовые дрова в Швейцарии, где снималось кино – и чем такой дорогостоящий огонь отличается от всякого иного.

Странно, что оба они прямо теперь одновременно заюбилеили – и Михалков, и Бунин (по рассказам которого Михалков снял свой "Удар").

Только мало у них общего.
Разве что оба юбиляра с радостью всегда твердили о своём дворянстве.
И оба мировые величины, увенчанные высшими лаврами – один Нобеля получил, другой Оскара.
Когда Михалков родился, Бунин ещё вполне жив был, ещё писал, но не помышлял, что сын автора советского гимна будет его экранизировать.
И будет клясться в любви к его творениям.

Про кино Бунин вообще не думал, хотя в кино ходил – это было любимое развлечение эпохи (даже весть о присуждении Нобелевской премии застала его как раз в кинотеатре).
Но, думаю, сам подозревал, что неэкранизируем.
Ведь кто ни брался, ни у кого ничего не вышло.

И не потому не вышло, что неумехи снимали.
Просто у Бунина ничего для кино нет.
Совсем.
Нет фабулы не на 15 минут, нет характеров, нет конфликта, нет диалогов.

Много есть зато другого: атмосфера, тончайшие нюансы даже не чувств -  ощущений и настроений.
Чувственность всепобеждающая (чего у Михалкова нет вовсе).
Страстность моментально воспламеняющаяся.
Чистый импрессионизм: то, что минутно, то, что бренно - прекрасно, страстно, восхитительно.
Но быстро и обязательно проходит.
И с тоской вспоминается.
Потом.

И ещё точнейшая – иллюзорная - живопись словом.
Что пейзаж, что портрет.
Особенно женский портрет.
Его обольстительницы и его томящиеся негой страдалицы!
Никакие другие женщины его не интересовали. И ни для чего иного - кроме страсти - не интересовали.

Конечно, он дружил с "сестрицей" Тэффи. Конечно, ценил заботы своей многотерпеливой жены. Которую желчная Берберова считала круглой дурой - именно из-за этих забот.

Но писать о дружбе с женщиной или об уважении к её личности он не собирался, помня пушкинское «будь глупа, да хороша».
И байроновское «бывает легче умереть за женщину, чем жить с ней».

Зато Бунин был не из тех, кто вечно пленяется – снова и снова - женщиной одного и того же типа.
И в жизни все его любови были очень разные, а уж литературные создания и подавно.
На любой вкус красавицы.

Нравились и воображались ему всякие.
И даже недостатки дам казались прелестями.

Зинаида Шаховская удивлялась:
«Бунина необыкновенно привлекают дефекты речи – картавость, неправильное произношение какой-то буквы делают для него женщину неотразимой».
Тоже вполне по Пушкину:
Неправильный, небрежный лепет,
Неточный выговор речей
По прежнему сердечный трепет
Произведут в груди моей.

Он и сам хотел быть неотразимым.
До болезненного.
В любви далеко не так был удачлив, как его герои. Но страшно обижался, зная, что женщины пачками влюбляются в Блока или Есенина. «Я красивее их!» (спорно?)
Собственные портреты, которые появлялись в прессе, особенно после Нобелевской премии,  стали раздражать - выдавали возраст.
Издателям пришлось смириться: «В конце концов, он выбрал один старый (снимок – С.) 1923 года, и этот по его настоянию мы помещали постоянно».

Но таки был импозантен:
«Лицо на улице особо приметное – вид важного иностранца. Можно прибавить, иностранцем Бунин выглядел бы в любой стране, даже в России».

Сюжеты сочинял быстро.
Надо было дать что-то испанское, из современной жизни, и на ум пришло, как всегда:
«В деревушку в горах коммунисты привозят тяжко раненого коммуниста – не то русского, не то немца. Девица того дома, где его оставили, дьявольски влюбилась в него, дала ему и потом его убила. Опять хреновина!»

Сам понимал, что «опять двадцать пять». Сто двадцать пятая тёмная аллея.
Вместо этого написал совсем другой рассказ, «Ночлег».
И похвастался: «Испанский рассказ я уже написал. Честное слово. Дописал прошлой ночью. Замечательный рассказ. Драгоценных подробностей целая пригоршня».

А у других чаще находил пригоршни барахла.
Не выносил большинства писателей-современников и ругательски ругал.
Не только Маяковского, с которым препирался некогда и очно.

Прочитал на склоне лет  вещь Паустовского (для которого, как и для Михалкова, Бунин был кумиром):
«Рассказ – если исключить из него росу и жёлтые листья – «форменное говно», как любит говорить Andre Gide - фальшивый, сопливый. И совершенно невероятный».

И странным образом очень любил в близком кругу вставить ядрёное словцо – «присыпает, как перцем».

Неопытному ещё Б.Пантелеймонову давал примеры, как в одном предложении возможно смешение разных глагольных времён (это вызывало протесты редактора Бицилли).
Вспомнил и нравящуюся частушку:
«Выхожу я на поляну.
Скинул портки – на х.. гляну.
(Милое, кстати сказать, занятие!)
Сообщите это Бицилли».

Но это что-то совсем уж не для аристократического юбилея.
Тем более юбилея Михалкова: человеку орден дали, а тут такое.





     

БУМАГА, ТОЛЬКО БУМАГА

Великое китайское изобретение - бумага - в Европе прижилось быстро.
Причём не только как отличный и дешёвый материал для печатания книг и всевозможных картинок, для письма и рисования.
В  бумаге то и дело находили всё новые и новые прелести, использовали её всё остроумнее и изобретательнее.

Кое-что из  этих наработок живо по сей день, а кое-что забыто за ненадобностью.

Вот бумажные обои.
Они тоже пришли из Китая, где на стены наклеивали печатные или расписанные от руки листы.
Недорого и красиво!

В Европе печатники поначалу просто копировали китайские сюжеты.
Но скоро перешли на собственные излюбленные темы – античные сценки,  цветочные букеты и пр.

А главное, появились и ныне популярные обои в цветочек и в полосочку!
Они  имитировали  дорогие ткани, которыми прежде обтягивали стены (у дяди Онегина, например, красовались "в гостиной штофные обои"  – то есть обои из плотного, с узорными разводами шёлка, какой шёл в старину на самые нарядные сарафаны, на обивку мебели и вот на декор стен).

Когда же в 1799 году в Англии изобрели машину, которая печатала  рулонные обои, ткань своё место на стенах решительно уступила бумаге.

Помните, у Гоголя городничий велит жене:
«Приготовь поскорее комнату для важного гостя, ту, что выклеена жёлтыми бумажками».

Это не значит, что эта комната была оклеена чем попало, какими–то случайно подвернувшимися под руку бумажками.
Хотя и такое случалось – в не посещаемых посторонними скромных комнатах для детишек.
Например, детская Софьи Ковалевской была оклеена страничками из учебника математики. Одарённая девочка, разглядывая на стенах эти "бумажки", самостоятельно постигла основы науки, которая стала её судьбой.

Но вообще-то именно так незатейливо – бумажками – именовали обыкновенные  бумажные обои.

Существовали  обои не только с привычным  для нас фоновым рисунком, но и отделочные.
Продавались «мраморные бумашки», которые  имитировали дорогой камень.
Ими не брезговали отделывать даже богатые особняки.
Были и «малахитовые», и «яшмовые» обои.

По части имитации печатники 18 века вообще были редкими искусниками.
Их обои клеили не только на стены, но и на потолки, и на перекрытия.
Там обои создавали иллюзию лепных рельефов, потолочных кессонов, резьбы, росписи (это предки фотообоев!) и мозаик.
Кое-что из этой роскоши и сейчас можно видеть  в Останкинском дворце.

Эпоха Просвещения стала истинным царством бумаги.
Помимо моря книг и гравюр, захлестнувшего Европу, бумага порождала всё новые виды искусства и ремесла.

Распространилась мода на силуэтные портреты – профили, вырезанные из чёрной бумаги и наклеенные на толстую светлую, иногда с готовым,  уже нарисованным медальоном.
Аристократы презрительно  именовали это дело "искусством нищих".

Но и они не могла устоять перед модой.
Вырезание из бумаги стало повальным светским увлечением.
Все вооружились ножницами!

Знаменитая мадемуазель Аиссе (девушка удивительной судьбы – черкешенка или адыгейка, в 4 года попавшая в рабство к туркам, купленная французским посланником в Стамбуле и позже ставшая парижской светской дивой) писала в 1730-х:
«У нас  здесь сейчас  такая неистовая мода на вырезывание раскрашенных эстампов. Все решительно, от мала до велика, занимаются вырезыванием, вырезанные фигурки наклеиваются на картон, а сверху всё покрывается лаком. Таким вот способом мастерят  обои, ширмы, экраны».

Довольно варварский образец подобных поделок можно видеть в знаменитой Миллионной комнате венского дворца Шенбрунн.
Здесь  драгоценные индийские и персидские миниатюры вырезаны по форме причудливо криволинейных рам рококо (естественно, золочёных) и сплошь разбросаны по стенам – от потолка до пола.
Рассказывают, что к этому делу приложили руку (с ножницами) художественно одарённые дочки императрицы Марии Терезии.

Мемуаристы  вспоминают покои подобного рода (но выполненные без вандализма в отношении вырезанных картинк) и в России.
Так, в имении Воронцовых Белкино стены гостиной «были обтянуты шпалерами тусклого тёмно-желтоватого цвета, и на этом фоне наклеены в три ряда покрытые лаком, гравированные виды Венеции, современные строителю дома,  графу Ивану Илларионовичу Воронцову» (т.е.1770-е)

Появились и всяческие объёмные имитации из бумаги.
Рококо ничуть не боялось искусственности и ненатуральности!

Разумеется, повсюду расцвели бумажные цветы (ведь и в наши дни их делают):
«У лакировщика Шварца, живущего у Красного мосту, продаются из бумаги сделанные цветы наподобие фарфоровых, лакированные» (из рекламного объявления).
Ещё тот же Шварц изготавливал «горшки для цветов (скорее кашпо – С.): отделанные из папки, украшенные чистой живописью и покрытые лаком наподобие фарфоровых».

"Папка" – это папье-маше (с французского "жёваная бумага" - т.е. измельчённая и смешанная с клеем и гипсом).
Из этого материала (древнего китайского вообще-то - у китайцев "жёваная бумага" шла на доспехи воинов) в эпоху рококо чего только не формовали и не лепили.
И маски, и вазы, и кукол, и шкатулки, и даже мебель.

Для украшения мебели, торшеров, порталов и карнизов в интерьере шла в ход т.н. бумажная резьба  (вырезание +тиснение), "незаменимая для скорости отделки».
Она раскрашивалась и имитировала бронзу и позолоту не только в покоях  «мещан во дворянстве», экономивших на подлинных металлах, но и во дворцах знати.

Изобрели даже бумажную филигрань из «золотой» или цветной гофрированной бумаги.
Бумагу  туго-претуго сворачивали рулончиками вместе с бисером и перламутровой крошкой и резали  (срез получался правильной формы и блестел).
Такими штучками украшали всякую мелочь вроде шкатулок, столиков, рамочек.
Это трудоёмкая муть теперь забыта.

Бумага была повсюду.
Но существовала ли тогда туалетная бумага?
Увы, нет. Её изобрели лишь в 1857 году (листовую; а рулонную, как водится, придумали ещё позже – в 1899 г.)

Но таки люди в старину бумагой в туалете пользовались.
Не специально изготовленной, а всякой ненужной печатной продукцией.
Правда, кто был побогаче – увидим ниже – тот предпочитал мягкую тряпочку.

Пушкин  нравы  богатых и не очень современников  задел в эпиграмме «Я и ты» (1820) .
В том числе и туалетные нравы (чего только не касался гений без всякой брезгливости!)

Многие считают, что в этой сатире юный поэт противопоставил себя тёзке, императору Александру.
Тем это всё занятнее:

Окружён рабов толпой,
С грозным деспотизма взором,
Афедрон ты жирный свой
Подтираешь коленкором;

Я же грешную дыру
Не балую детской модой
И Хвостова жёсткой одой
Хоть и морщуся, но тру.

Тогдашняя тряпичная бумага вообще-то вся была плотной и упругой.
Богатый же графоман граф Хвостов свои вирши издавал на самой дорогой, качественной  и толстой бумаге.
Так что его бездарные стихи были жёстки во всех отношениях.

САМАЯ КРАСИВАЯ ФИГУРА МУЖЧИНЫ

Посмотрим же на эту фигуру.

Есть два портрета Льва Толстого, оба писал Иван Крамской  летом 1873 года.
Один знаменитый – из Третьяковки.
Он всем знаком. Знаком этот пронзительный взгляд, эта внутренняя мощь, эта простота одежд.

Другой портрет из Ясной Поляны, потому репродукция такая паршивая – лучше не нашла.
Примерно то же, да не то.

Который лучше?



Меценат Третьяков решил создать галерею портретов лучших людей России.
Василий Перов прекрасно написал для него Достоевского и Островского, а самому знаменитому тогда портретисту Крамскому достался Лев Толстой.
Надо было только уговорить писателя позировать.

Крамской - не только хороший художник, но и умный, интересный человек - прибыл в Ясную Поляну.
И сходу получил отказ.

Толстой позировать не желал ни в какую.
Он был занят своими делами – писанием "Анны Карениной", внутренней работой и внешними обстоятельствами вроде прекрасной летней погоды, охоты, прогулок и пр.
Граф вообще был упрям и несговорчив.

Крамской решил действовать через супругу писателя, Софью Андреевну.
Она согласилась уговорить мужа позировать при одном условии: Крамской скопирует портрет Л.Н. для семьи.

Тут уж Крамской заупрямился – мол, копий и реплик он не делает, это скучно для настоящего мастера.
Так что он сразу будет писать два портрета, несколько разных.
Когда работа будет закончена, пусть Софья Андреевна выберет тот, что ей больше придётся по душе.

На том и порешили.
Семье Толстых Крамской и скидочку сделал – взял за работу всего 250 рублей (с Третьякова же 530).

Началась работа сразу над двумя портретами.
Художник и писатель разговорились. Они быстро почувствовали неподдельный интерес и уважение друг к другу.
«Кажется, он гений," - записал Крамской (тогда это ещё не решили окончательно).

А у Толстого беседы с Крамским отразились в "Анне Карениной" – там художник Михайлов пишет портрет Анны (хотя заказать портрет Софьи Андреевны Толстому даже в голову не пришло).

Моделью Толстой был беспокойной и недобросовестной – часто пропускал сеансы.
Просто сбегал или не являлся. Он любил лето и не хотел в чудную погоду часами сидеть неподвижно перед художником.

Что делать?
Времени на работу Крамской себе дал 2-3 недели. А сроков он не нарушал.
Голову и руки на обоих портретах Крамской написал – и великолепно написал – с натуры. А вот всё прочее…

Чтобы вовремя закончить портреты, Крамской знаменитую синюю блузу Толстого, которую ещё не назвали толстовкой, набивал сеном и тряпками, чтоб получалось подобие человеческой фигуры.
Он ведь был реалист, так что надо было обязательно перед глазами натуру иметь.
Он её и заимел.

Когда оба портрета были готовы, Софья Андреевна  должна была выбрать лучший.
Оба были очень похожи на оригинал - "даже смотреть страшно", по её словам.

И она выбрала.
Тот, что у меня на паршивой репродукции.
А портрет, что теперь в Третьяковке - со знаменитым пристальным взглядом - ей страшно не понравился.
Она нашла, что на "её" портрете граф и моложе, и выражение лица волевое, и обручальное кольцо лучше видно, и угадывалась «высокая фигура, плечи переданы лучше».

И вправду, Толстой был высок, хорошо сложён, мускулист, «очень силён и ловок».
Отличный наездник – есть киносъёмка, где Толстому за 80 (т.е. он привычный старичок с длинной бородой).
Однако этот старец на наших глазах  лихо и легко, без посторонней помощи взлетает в седло и отправляется на конную прогулку.

Когда Илья Репин познакомился с Толстым, то сравнил его с портретом  работы Крамского: "...он высокого роста, брюнет и не такой большеголовый, как у Крамского".

Да и сам Крамской признавал: «Толстой – самая красивая фигура мужчины, какую… пришлось видеть в жизни».

Но как реалист он написал тот мешок с тряпьём, который Софья Андреевна часто видела в импровизированной мастерской художника, когда Толстой не являлся позировать.
И написал художник этот мешок (для Третьяковской галереи) очень похоже. Ведь правда?

Потому этот портрет графиня раздражённо назвала «чучело».

Что значит взгляд женщины!