Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

ТЯЖЁЛЫЙ ТРУД




Вот что они поют?

Быть может, это?
Такое многим известное:

Наш эскадронный скомандовал "смирно!",
Ручку свою приложил к козырьку.
Лейсь, песнь моя
Любимая,
Ну-ну-ну, поручик, пришпоривай коня!
Collapse )

УБИЙЦА ЧАЙКОВСКОГО



«Да, человек смертен, но это было бы ещё полбеды.
Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чём фокус!»


Слова эти у Булгакова говорит иностранец «в дорогом сером костюме, в заграничных, в цвет костюма, туфлях» – одно из воплощений самого Дьявола.

Дьявол в таких делах несомненный соучастник.
Бог роковых случайностей - и отец вздорных домыслов.


Скоропостижную смерть знаменитого композитора П.И. Чайковского публика сочла подозрительной.
Причём почти сразу же после печального утра 25 октября (6 ноября) 1893 года.

Смерть от холеры показалась слишком тривиальной.

Умереть от «болезни бедных» в центре Петербурга?
Человеку состоятельному, живущему в прекрасных гигиенических условиях?
Нестарому, не страдавшему серьёзными хроническими болезнями?
Пациенту лучших столичных докторов?


Нереально!
Collapse )

ХРИЗАНТЕЛЬКА



Колоритная фигура, правда?

Буржуа начала ХХ века.
Картинный.
Как из пьесы Максима Горького.

Горький вообще-то репутационный неудачник.
Не дали, несмотря на тогдашнюю его  популярность, Нобелевской премии (номинировался с 1918 до 1933 года).
Потом был он зачем-то объявлен пролетарским писателем, хотя ничего пролетарского в нём нет.
А потом за то, что был провозглашён пролетарским писателем, его сбросили с парохода современности.
В 1990-е.
С улюлюканьем сбросили – так до сих пор и плавает где-то в Лете.

Хотя на самом деле это лучший и единственный певец российского капитализма.
Collapse )

ВОЗМОЖНО

Есть необъяснимые вещи.

Вот даже Лев Толстой не мог решить вопрос: «Что такое музыка? Что она делает? И зачем она делает то, что она делает?»
Просто делает - и всё. Со всеми.

Обэриуты были идейно и стилистически близкими, но по сути очень разными людьми.
С разным опытом и живущими в разных тональностях.
Наверное, не будь расправы над ними, все когда-нибудь разошлись бы насовсем.
Как любая группа согласных молодых единомышленников.


Но в 1930-е они держались вместе.
И вот однажды Даниил Хармс  повёл в филармонию свою приятельницу, художницу, ученицу Филонова  Алису Порет и поэта-обэриута (Сашку) Александра Введенского.


Хармс и Алиса тогда очень дружили после недолгого страстного романа.
Это ведь бывает – дружба мужчины и женщины.
Хармс говорил, что с Алисой дружить хорошо: она не так глупа, чтобы не понимать его, и не настолько умна, чтобы он чувствовал себя дураком.


К тому же у них было много общего: общий излюбленный тип юмора, страсть к розыгрышам и абсурду.
Они вместе дерзко озорничали.
Устраивали знакомым смешные, но часто и небезобидные сюрпризы.
Шутливо косплеили картины старых мастеров - совсем как теперешние любители селфи.

Ещё, дурачась, делали снимки на манер кадров из кинодрам на тему «Неравный брак» (Хармс обычно корчил страшные рожи, изображая какого-нибудь монстра, Алиса была жертвой или искусительницей).


Вот одно такое шуточное их фото:



Даже в детстве у них случились параллели.
Алиса, полуфранцуженка-полушведка, окончила  известную петербургскую немецкую школу для  девочек Анненшуле.
А Даниил Ювачёв, будущий Хармс учился в соответствующей немецкой мужской школе – Петришуле.
Не могу понять, почему именно там.


Ещё оба хорошо знали и любили музыку.
Особенно немецкую и австрийскую классику.
Особенно Баха.


Но тогда пошли они на Реквием Моцарта в филармонию, прихватив Введенского.

Замечательный поэт, мастер зауми и абсурда, Введенский совсем не походил на пару своих богемных друзей.

Даже внешне.

Хармс щеголял в бриджах и гольфах (или гамашах), в рубашке с высоким крахмальным воротником. В галстуке–пластроне с булавкой в виде подковы, осыпанной мелкими бриллиантами.
Уличные мальчишки вечно встречали такого странного щёголя улюлюканьем.


Введенский же был «выше быта» и (по мнению нарядной Алисы, которую Хармс прозвал Маркизой), «всегда был в пуху или небрит, или недомыт по техническим причинам».
Но какое замечательное лицо, без всяких гримас, без примеривания всяких масок:



Введенский от академической музыки был достаточно далёк – человек, которому «медведь наступил на оба уха и который никогда не был на концерте и заявлял, что из музыкальных явлений  он любит только свист, да и то свой».
А тут вдруг Моцарт.
Реквием!

Алиса Порет вспоминала, что поначалу Введенский сидел спокойно, даже хвалился, что ему всё нипочём – «но постепенно стал томиться, ёрзал на стуле и пытался приподняться и бежать. Но мы его держали с двух сторон крепко, и музыка вонзала в него своё жало».

И вдруг прошептал:
- Что же это такое? Это о смерти!
- Возможно, - отвечала Алиса.
- Зачем вы меня сюда привели? Пустите меня. Мне кажется, что это меня отпевают.
- Возможно, - сказал Хармс.

Жестоко.
Обэриуты вообще остро ощущали нераздельность жизни и смерти и ужас небытия.
Тот же Заболоцкий.
Тот же Хармс.


А у Введенского смерть и жизнь всегда были слишком слиты и рядом, у него и стихи всегда об этом:

Мне жалко что я не крыша
Распадающаяся постепенно
Которую дождь размачивает
У которой смерть не мгновенна
Мне не нравится что я смертен
Мне жалко что я неточен
Многим многим лучше поверьте
Частица дня единица ночи.

И тут вдруг Моцарт делает то, что он делает – неотразимо. Прямо под дых.

В антракте под предлогом выпить в буфете Введенский ускользнул.

Так много-много лет спустя написала Алиса Порет.
Она хорошо и весело и писала, и рисовала. Прожить длинную трудную жизнь и не жаловаться и ныть, а вспоминать весёлое, отрадное, невероятное – это  замечательно. И очень редко бывает.


«В её воспоминаниях нет ни слова правды», - писали некоторые другие мемуаристы.
О правдивости которых нет никаких сведений.

ПЕТЬ ПО ГВИДОНОВОЙ РУКЕ

Ничто так хорошо не помнится, как стихи.
Особенно выученные в детстве.
Вот до сих пор помню, как "одеяло убежало, улетела простыня".
Или - "унылая пора, очей очарованье" и т.д.
Или "мартышка к старости слаба глазами стала".
Ритм волшебная штука!

Собственно, потому и древние эпосы сплошь были ритмизованы.
Сказителям (рапсодам, боянам, бардам, акынам и пр.) так легче было хранить громадные тексты в памяти в почти первозданном виде.
Рифмы тогда не было, так что, перебирая струны, вместо подзабытого отсебятину в Илиаду вставить было легче, чем, скажем,  в «Горе от ума» или в «Демьянову уху».
Главное не забывалось. Оставалось на века.

Чтобы запомнить вещи и не совсем поэтические, тоже стали сочинять стишки. Издавна.
Такова история любви, написанная неправильными глаголами 2-го спряжения - гнать, терпеть, вертеть, обидеть и т.д..
Таково изображение цветов радуги, сияющей там, где сидит фазан.

Семь нот, названных подряд, уже стишок: до, ре, ми, фа, соль, ля, си.
Но названия эти тоже взяты из стишка.
Вернее, из коротенькой молитвы.

Эту операцию ещё в XI веке проделал руководитель монастырского хора,  монах-бенедектинец Гвидо Д`Ареццо (или Аретино - но не тот, что писал политическое и скабрёзное много позже).
Или Аретинец, т.е. человек родом из города Ареццо.

Этот стишок - молитва певца, обращённая к Иоанну Крестителю, который почему-то считался покровителем вокалистов.
Сочинена она ок.700 г. Павлом Диаконом, то есть уже и в XI веке была древностью.

UT queant  laris
REsonare  fibris
MIra gestorum
FAmuli  tiorum
SOLve pollute
LAbii reatum
Sancte Ioannes!

Стишок, похоже, звучит красиво, но сам по себе довольно смутен.
Во всяком случае, построчно буквальный перевод  даже в прозе  сделать сложно. А если загнать это произведение в гугл-переводчик, то выйдет вообще чёрт знает что.
Смысл же таков: слуги твои свои (фу, как коряво!) ослабевшие голоса  и грешные уста просят очистить, чтобы прославить чудеса твоих деяний, святой Иоанн.
Как-то так.

И вот брат Гвидо придумал чистые ноты звукоряда назвать про первым слогам этой молитвы .
Достаточно ему было, например, сказать RE, как хор запевал нужную ноту.
Так новички разучивал песнопения, так знакомые распевы хор доводил до совершенства на репетициях.
Бумаги тогда в Европе ещё не было, переписать и вручить каждому его партию было невозможно – потому певцы и учились с голоса и по знакам, подаваемым дирижёром.

В общем,  Гвидо был прекрасным, изобретательным и прославленным музыкантом своего времени.

Настолько прославленным, что многие последующие новации в записи и кодировании музыки приписывались именно ему.

Например, считалось что именно он придумал показывать певцам нужную ноту, прикасаясь правой рукой к разным частям кисти левой руки.
А каждый кончик пальца или сустав означал определённую высоту звука.
Так можно было обозначить и полутона.
Ничего даже  говорить не надо было: хор считывал музыку  не с листа, а «с руки».

Эту систему использовали даже пятьсот лет спустя!

Сохранились во множестве руководства для музыкантов с изображением  «Гвидоновой руки».

Кстати, Гвидон - это и есть Гвидо; князь из сказки Пушкина носил итальянское имя Гвидо.
Как и Балда (тут прозвание русского обалдуя слилось с именем Симбалды, слуги знаменитого Бовы королевича; Пушкин с детства очень любил сказку про Бову; в первоисточнике, болонской рыцарской поэме, этого слугу звали Sinebaldo, по-русски Симбалда).

Итак, зачем музыкантам надо было, как свои пять пальцев, изучить Гвидонову руку?
Зетем, что каждый палец этой  руки означал четыре звука (т.е.кончик пальца+ три сустава; в большом, естественно, музыкальных суставов всего два).
Касаясь то сустава, то кончика пальца, хормейстер диктовал, какую ноту петь.
Хор считывал эти касания - и пел!

Любопытно было бы посмотреть на дирижёра, который проделывает все эти штуки руками, а хор всё понимает.

Но сейчас всё делают по-другому.

Зато нотных линеек в память о руке Гвидо из Ареццо по-прежнему пять - как пальцев.

И названия нот так и остались Гвидоновы.

Вот только ноты UT больше нет.
Уже в XVII веке её заменили на DO – так благозвучнее.
Сделал это первым музыкант, которого звали Джованни Баттиста Дони. Многие полагают, что он заменил первую ноту гаммы первым слогом своей фамилии.

Как-то на манию величия смахивает, ведь правда?
Практически влепить себя в известную всем молитву рядом с Иоанном Крестителем (т.е. Джованни Баттистой, кстати)?
Потому симпатичнее и убедительнее мнение, что "до" означает слово DОminus - Господь.
Певцу надежнее помимо Иоанна заручиться поддержкой и самого Творца.

Вот так и вышло, что все мы знаем первые слоги старинного латинского стишка.
Можно к ним и привычный с детства стишок добавить:

До, ре, ми, фа, соль, ля, си -
Села кошка на такси,
А котята прицепились
И бесплатно прокатились.



БЕЛЫЙ РОЯЛЬ САТАНЫ

Серебряный век был очень краток - далеко не столетие! - но блестящ.
И с особой предгибельной атмосферой последнего расцвета романовской империи.
Никогда в России не водилось столько поэтов и художников, столько знатоков искусства и обожателей творцов, столько экстравагантных оригиналов и сумасшедших щёголей.

Люди той эпохи так часто превращали свою жизнь в театр, а вкусы их бывали утончённы до причуд.

Таков был поэт Михаил Кузмин.
Типичное дитя эпохи  с кучей талантов: поэт, музыкант, критик, знаток античности и рококо, переводчик  - классический перевод на русский "Метаморфоз" (Золотого осла)  Апулея - именно его.
Человек тончайшей душевной организации.
С изощрёнными вкусами.
И да, нетрадиционных сексуальных предпочтений.

Вот такой денди с усталым взглядом :



Не будем сегодня о стихах его и прозе.
Только немного об утончённости, доведённой до странных пределов.
Даже в обыденной жизни.

В квартире Кузмина стоял белый рояль.
Ничего особенного?
Но рояль был нарочно слегка расстроен, чтобы его звучание напоминало клавесин.
Ведь идеальное звучание - это так скучно!
И несколько вульгарно.

Хозяин садился за  этот рояль, тихо наигрывал, напевал какую-нибудь из своих куртуазных песенок.
Они были тонко стилизованы под жеманные старинные пасторали.
Вот эта, скажем, очень некогда известная:

Теперь твои губы - что сок земляники,
Щёки - что розы Глуар де Дижон,
Теперь твои кудри - что шёлк золотистый,
Твои поцелуи - что липовый мёд.

Песенка, естественно, обращена к мужчине.
Между прочим, к гусару. Так что это портрет Дориана Грея по сути.
Этот гусар - один из тех троих, кому Ахматова посвятила "Поэму без героя" - и таки один из героев поэмы.

Видели вы эти розы Глуар де Дижон (Слава Дижона)?
Нежнейшего рассветно-смугловатого кремового цвета? Заметно розовеющие к сердцевине?
Бывали и такие гусары.

Впрочем, Кузмин учился в консерватории и на своём странном рояле отлично играл Моцарта и Дебюсси.
Но при этом требовал, чтобы гости не затихали, а наоборот, вели беседы, и чем громче, тем лучше.
Так он получал много больше наслаждения от музыки.
Тогда она просвечивала сквозь диссонансы и случайные ритмы человеческой болтовни, и это делало её ещё прекраснее.

Такая вот изощрённость вкуса и слуха.
Впрочем, в духе времени.
Потому что это всё напоминает о Густаве Малере, который стоял на венском перекрёстке и наслаждался городской полифонией: по улице шёл полк с духовым оркестром, за углом играла шарманка, а в кафе публику развлекал вальсами скрипач.

Всякий сбой изящного и разумного тона Кузмина бесил.
Николай Радлов написал его портрет: сидит поэт под сенью некоей ренессансной арки и держит в руках свою книжку стихов "Нездешнее".

Когда искусствовед В.Н Петров собрался доставить этот портрет из Пушкинского дома на выставку, то решил не толкаться в переполненном трамвае и не брать дорогого извозчика (дело было в начале 1920-х, с транспортом в Петрограде было плохо).
Просто пошёл пешком, бережно неся картину в руках.

Узнав об этом, Кузмин  был в ужасе:
- Я думал, вы мне друг! Только подумать, вы несли в руках эту гадость, шли с ней через мост - и не выбросили в Неву!
- Но почему?
- Вы это видели. Что за нелепая мысль изображать меня с моей собственной книгой! Я никогда не читаю своих книг. Я в них вижу одни недостатки.
Но всё же добавил:
- Впрочем, если бы эти стихи написал кто-нибудь другой, они мне, быть может, и понравились бы.
Таковы поэты.

Разумеется, эстету необходимо и внешнее щегольство, причём небанальное.
Потому Кузмин в своих роскошных галстуках и в особого кроя то сюртуках, то поддёвках напоминал кому маркиза рококо, кому чуть ли не Мефистофеля.
Для Ахматовой он - коварный Арлекин и "сам изящнейший Сатана".
Который "хвост запрятал за фалды фрака".
И даже "перед ним самый смрадный грешник - воплощённая благодать"!
Вот какую маску смастерила Анна Андреевна человеку, который написал предисловие к её самой первой книжке.

Репутация Кузмина была в самом деле довольно скандальной.
Та же Ахматова много позже (в глубоко советские годы) заметила:"Я сейчас не буду перечислять, что было можно ему, но если бы я это сделала, у современного читателя волосы стали дыбом".

Сейчас - не станут.
И понятно, и даже распространено то, что тогда удивляло в Кузмине - поэт любил скрывать свой возраст.
Даже от себя самого.
Перед зеркалом говаривал: "Да, Михаил Александрович, тебе ведь скоро 60".
А было уже очень "за".
Но больше 60-ти он себе иметь не позволял.

Больше - уже некрасиво и неприлично.






 

ВО ГОРОДЕ БЫЛО ВО СТЕКОЛЬНЕ

То есть было в Стокгольме.

В русских документах и летописях Стокгольм с 16 века называли то Стекольней, то Стекольной, то градом Стекольным.

По случайному созвучию с русским словом "стекло" так называли, разумеется.
Ведь по-шведски Стокгольм значит (примерно) Свайный остров.

Сейчас  можно прочитать всякие самопальные домыслы - мол, якобы в Стокгольме было много великолепного, поражавшего воображение лапотников стекла.
Ерунда! В ту эпоху славилось стекло из Италии, Богемии, Германии.
И особого шика в Швеции не наблюдалось.
Зато звучное название шведской столицы легко русифицировалось. Оно приобрело звон и блеск - Стекольня!
А в песнях и сказках даже появилось фантастическое Стеклянное царство.

Такие наивные были времена.
Иноземные слова хотелось приспособить к своему языку.
Зачем?
Чтобы выговорить было легко. Чтобы значение хоть какое-то в них улавливалось бы местным ухом.

Вот в России в 1488 году действовал посол.
Тоже, кстати, шведский - из свейского королевства, как тогда говорили (что ближе к аутентичному звучанию, чем германизированное "Швеция").
Звали посла Кристер Лёве.
Нормальное шведское имя.
В русских документах - для лучшего запоминания, что ли? - его перевели, русифицировали и записали так: Костянтин Лютый зверь.
Лев ведь лютый?

Зеркальное явление: русские фамилии тоже переделывались на иностранный манер.
Это было распространено в эмигрантской среде после 1917 года.
Тот, кто желал совершенно ассимилироваться, и фамилию пытался сделать в духе новой родины.

Особенно этим отличались эмигранты в США, Канаде и Австралии - то есть в англоязычных странах.
Там длинные и непонятные славянские фамилии воспринимались и выговаривались плохо.
Потому обладатели таких фамилий смело усекали их до одного слога.

Получалось нечто вполне английское по звучанию.
Так Бондаренко стал именоваться Бонд. Просто Бонд. Шикарно же!
Черн - бывший Черноштан, Корм - Кормильцев.
Американский композитор Вернон Дьюк (успешно работал в Голливуде и на Бродвее) до эмиграции звался Владимиром Дукельским.

Разумеется, мировые величины вроде Рахманинова или Стравинского всё-таки заставили публику выучить свои неудобные имена.
А народ попроще вовсю старался выглядеть и звучать англовидно.
Петроп - это Петропавловский, Поби ( Pobie) - Победоносцев, Соло - Золотарёв.
Все знают, что именитая английская актриса Хелен Миррен -  Миронова. Сокращённую форму фамилии придумал её отец-эмигрант.

Когда собственная фамилия хоть немного смахивала на английскую, было ещё проще.
Можно было стать Патриком из  Патрикеева, Честером из Чернышёва и т.д.

Но самыми удивительными и забавными превращениями в этом роде исследователь и знаток русских фамилий Борис Оттокар Унбегаун считал две фамилии.

Одна - Романишин.
Довольно длинная и сложная фамилия была полностью сохранена её обладателем благодаря хорошему знанию английской орфорграфии.
Он звался Romanition!
Всякий англичанин прочитает это абсолютно правильно - Романишин.

Однако настоящий шедевр переобувания в прыжке антропонимики был создан украинским эмигрантом.
На родине его звали Василь Микула.
А вот за океаном он стал представляться как Уильям Мак-Кьюла - William McCulla.
Каков молодец!

ДОЖДЬ И АМЕРИКАНСКИЕ ПЕССИМИСТЫ



Это обыкновенные фаленопсисы, большой и малый.
На фоне окна, забрызганного дождиком. По мне, отрадное зрелище. Люблю такое.

Но пусть будет и немного минора.
Из американской жизни. Когда она не так бурлила, как теперь, а текла, как река.
Блюз, тоска зелёная (там - синие черти).
Это мне тоже нравится.

НАБЛЮДЕНИЕ ЭРТЦА
Миллионы людей страстно желают бессмертия, однако не знают, чем заняться в дождливый воскресный день.

ЗАКОН ГРАЙМСА
Ностальгия - это осознание, что жизнь была не настолько невыносимой, какой она казалась.

ЛЕММА ОДНОГО ИРЛАНДЦА
Вера - это убеждённость, что всё, что вы знаете, на самом деле совсем не так.

ГАТТУЗО О ЗАКОНЕ МЁРФИ
Нет ничего настолько плохого, что не могло бы стать ещё хуже.

МАКСИМА МИЛЛЕЯ
Неправда, что жизнь это одна гадость за другой.
На самом деле это одна сплошная гадость, которая всё тянется и тянется.

А вот и нет!

ТЯЖЁЛАЯ РАБОТА

Начальник генштаба генерала Врангеля Павел Ник. Шатилов (1881 -1962) в своих мемуарах вспоминает (среди многого прочего) и друзей юности.
В том числе юнкера Галатова - этот юноша отлично играл на гитаре.

А далее:
"Я встретил его потом только в эмиграции.
Как многие русские в Париже, он зарабатывал на жизнь тяжёлым трудом, выступая с гитарой в ресторанах".

Однако до чего всё относительно. 

СТОЛЬ ВЫСОКИЙ ГОНОРАРИЙ



Это ведь он, Чайковский, говорил, что композитор работает, как сапожник: садится утром за дело - и вперёд.
Разумеется, сперва сняв мерку (получив заказ и прикинув, что, из чего и как делать).

Один их самых поразительных примеров, когда простыми средствами и вполне целенаправленно создаётся нечто чудесное - "Времена года".
Известные всем.

Это был просто заказ.
Издатель не особо знаменитого журнала "Новеллист" Н.М Бернард решил приманить читателей ежемесячной музыкальной новинкой - несложной фортепьянной пьесой, расчитанной  на пианиста-любителя.
Скорее даже на пианистку (журнал печатал и беллетристику, и ноты).
В конце года эти пьесы подписчики должны были получить в виде отдельной тетрадки, да ещё и с картинками.
Неплохой коммерческий ход.

Бернард обратился к молодому композитору Петру Чайковскому, одному из первых выпускников Московской консерватории (диплом которой и серебряную - всего лишь! - медаль он получил из-за бюрократических и прочихпроволочек лишь в 1870 году).

А у нас 1875-й.
Чайковский (променяв юриспруденцию на дудку, по словам любимого дяди) материально нуждался - громкая слава ещё не пришла, встреча с преданной меценаткой Н.Ф фон Мекк ещё не случилась.

Так что за заказ "Нувеллиста" Чайковский ухватился, что называется, руками и ногами:
"Очень благодарен Вам за любезную готовность платить мне столь высокий гонорарий. Постараюсь не ударить в грязь лицом и угодить Вам".

Издатель Бернард, ценя молодое дарование, между тем без лишних сантиментов поставил композитору жёсткие условия.
Он всё сам заранее придумал!
Пьесы не только уже именовались "Времена года", но и тему каждой (программу, говорят музыканты), и название тоже сочинил Бернард.

Чайковский работал в основном в Москве, в условиях съёмной квартиры, что не помешало ему сочинить прелестные миниатюры, которые дышат вольным воздухом русской природы и уютом семейного очага.
Причём пьесы поставлялись издателю точно в срок.

Автор очень переживал, всё ли нравится, всё ли в порядке:
"Если вторая пьеса (Масленица - С.) покажется негодной, то напишите мне об этом... пожалуйста, не церемоньтесь... вы платите мне такую страшную цену, что имеете полное право требовать всяких изменений, дополнений, сокращений и пересочинений".

Какова была эта "страшная цена", мне выяснить так и не удалось.
Но тогда она композитора просто сразила.
Известно, что бывало у него чуть позже.
За "Лебединое озеро" Большой театр заплатил Чаковскому в 1877 году 800 рублей (а по словам композитора и критика А.Н.Серова - отца, портретиста - та же Дирекция императорских театров заказала итальянской суперзвезде Джузеппе Верди оперу аж за 20 000 рублей; этой оперой оказалась известная роковыми неудачами постановок "Сила судьбы").
Н.Ф. фон Мекк выплачивала Чайковскому годовую субсидию в 6 000 рублей; позже император Александр III  назначил ему пенсию в 3 000 годовых (вдвое скупее, чем меценатка).
За участие в открытии нью-йоркского Карнеги-Холла (Чайковский был там главной звездой) наш композитор получил те же 3 000 р., т.е. 2 500 долларов ("вполне достаточно", скромно отметил он).

Уместно ли сейчас вспоминать эти не соотносимые ни с сегодняшним курсом рубля, ни с сегодняшними гонорарами знаменитостей суммы?
Думаю, да.
Помогает судить о судьбе художника, справедливости или недальновидности современников и о том, как творцу живётся в сугубо материальном мире.

Как бы там ни было, "Времена года" были написаны, итоговая книжечка со всеми двенадцатью пьесами вышла.
Бернард к каждой пьесе пристроил стихотворный эпиграф, иногда даже совпадающий по ритмическому рисунку с музыкой (кто, разучивая "Подснежник", не пробовал затянуть "Голу-убенький чистый подснежник- цвето-ок"и т.д.)
Картинки тоже были нарисованы. Не очень-то хорошие. Вроде тех, что позже присовокупили в "Детскому альбому", и Чайковский иронизировал: "Картиночки значительно уступают по художественному достоинству Сикстинской мадонне Рафаэля, - но ничего, сойдёт, - детям будет занятно".
 
Выход "Времён года" особого впечатления не произвёл.
Эту музыку полюбили потом.
Зато навсегда.

Нет, надо закончить  отрадным и забавным.
Как хорошо, что мировая слава пришла к Чайковскому при жизни, и он успел ей порадоваться без всякой заносчивости, но с детским спокойствием. Он всегда в себе сомневался, а внешняя сторона славы (бесконечные приглашения, долгие гастроли, рауты, обеды, пьянки и пр.)  его утомляла.

А вот одним из самых явных и Чайковскому не противных проявлений этой славы стало то самое открытие Карнеги-холла в 1891 году.
Чайковский на корабле "Британия" отправился за океан!
Было страшновато. Композитор боялся морской болезни (которой не было) и бескрайнего океана. Чтобы успокоиться, спускался в 3-й класс послушать цыган. Которые тоже ехали в Нью-Йорк музицировать.Только не в Карнеги-холле, конечно.

В Америке он встретил обожание и энтузиазм, какими его на родине не слишком баловали.
Миллионер и меценат Эндрю Карнеги окружил любимого композитора вниманием и роскошью.
В честь Чайковского был дан званый обед.

Сам композитор этот обед подробно и с некоторым удивлением описал.

Вот эта тогдашняя красота по-американски:
"Возле приборов для мужчин лежали бутоньерки ландышей (моих любимых цветов!)"

Прохладная горькая сладость аромата ландышей почему-то очень близка ранимым и чувствительным натурам. Таким, как Чайковский (он считал ландыш царём цветов и питал к нему "бешеное обожание"). Или Кристиан Диор.

Но на обеде присутствовали и дамы:
"Около дамских приборов  - букеты  и мои маленькие портреты в изящных рамках.
В середине обеда подали сладкое в коробочках, а при них аспидные дощечки с грифельными краандашами и губкой, на которых были написаны темы из моих произведений. На них меня просили оставить автографы.
Обед закончился весьма оригинальным десертом: каждому в тарелке была подана большая живая роза, в середине которой находилось маленькое мороженое". 





\\\