Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

НЕЛЬЗЯ БЕЗ ПРОТЕКЦИИ

Всегда думала, что в старину поступить учиться было просто - сдай экзамен и заплати положенные деньги (либо заплатят за тебя добрые люди, если ты беден, но очень талантлив).
Никакого блата, никакого напряжения всех и всяческих связей. Всё просто и несколько грубо, но справедливо.

А вот и нет.

Интеллигентная московская барышня Ольга Книппер страстно мечтала о сцене.
Долго готовилась в Московское императорское театральное училище при знаменитом и самом тогда в Москве любимом Малом театре.

Поступала не раз. Таланта у неё поначалу не находили никакого.
Но Ольга была в своём призвании уверена, трудилась упорно - и наконец поступила.
Сбылась мечта!
Она будет учиться у любимых с детства актёров!

Девушка прозанималась месяц. Всё, кажется, получалось у неё неплохо. Ничего беды не предвещало.

И вдруг она была внезапно отчислена.

Ольга была в ужасе.
Оказалось, что число мест в школе строго ограничено - всё-таки Императорский театр.
И вдруг после месяца занятий понадобилось принять в Драматическую школу ещё одну ученицу.
Девушку с очень сильной протекцией.
Новенькая оказалась родственницей актрисы Малого театра. "Из своих". А у Книппер никакой протекции в Малом театре не нашлось. Она поступила на общих основаниях.

Пришлось уйти, утирая слёзы.

Это фиаско с учёбой не только Ольгу потрясло - её мать была возмущена до крайней степени.
Что за порядки! Что за безобразные нравы!

В то время Анна Ивановна Книппер, мать неудачницы, преподавала в Московском филармоническом обществе.
При этой общественной и меценатской организации существовало собственное Музыкально-драматическое училище.
Куда менее старинное и знаменитое, чем то, из которого выгнали Ольгу.
Однако три года подготовки давали прочную надежду на сценическую карьеру (позже там и диплом свободного художника стали вручать - такого диплома сейчас нигде нет, а зря).

Анна Ивановна преподавала вокал на музыкальном отделении.
Драматическое отделение возглавлял В.И Немирович-Данченко.

И вот Анна Ивановна напрягла все свои связи в училище, подняла на ноги всех знакомых - и устроила дочке протекцию в Филармонию (как именовали это заведение с громоздким названием).
Что делать, если без протекции никак!

Немирович девушку в свой класс принял.

Другое дело, что Ольга Книппер маму не подвела.
Училась она хорошо и впоследствии стала одной из главных звёзд МХТ в самую золотую его пору.

"Музычно-драматичная" школа при Филармоническом обществе тоже вполне знаменита - это ГИТИС.
Императорское училище, откуда Книппер "ушли" -  Высшее театральное училище им. Щепкина.

Всё на своих местах.
И там те же треволнения, те же радости и обиды, те же страсти.


   

ОПЯТЬ ПРО ЛЮБОВЬ

Я уверена, что женщина в любви не должна быть активной.
Ничего, кроме срама, из этого не выходит.
                                                                Анна Ахматова

И СНОВА ФРАНЦУЗЫ. ТОЖЕ?

Сегодня не про Наполеона, а про английского юмориста.
Есть такой Стефан Кларк.
Он нашёл золотую жилу - пишет в основном про французов (ещё про американцев и прочих иностранцев-foreigner`ов).
Пишет с милой издёвкой. Свой первый год во Франции, скажем, изобразил в книжке "Год в дерьме".
Но это всё любя.
Своеобразно так любя.

В общем, лёгкое чтение.
Много забавного о том, что такое "очень по-французски".
Есть и несмешное:

"Сегодня крупная производственная компания, если у неё начинаются трудности, обращается за консультацией  к выпускнику одной из престижных французских школ, к кому-нибудь из тех, кто лет десять изучал теорию бизнеса и математику, но ни разу не посещал завод.
Для французов важнее всего не опыт, а лидерство, точнее, французский стиль лидерства, который подразумевает  игнорирование советов людей знающих, но не имеющих в своём резюме ссылки на диплом французской высшей школы".

Имеется в виду не просто вуз, а привилегированные заведения вроде Национальной школы администрации (ENA).
Грустно.
Ведь всё как у нас.
Где тоже соорудили такие особые питомники для карьеристов, конкурсы таких же гипотетичских лидеров с умозрительными кейсами.
И у нас есть ВШЭ, ИГСУ и пр.
Экономика в плачевном состоянии, "идёт-бредёт сама собой", как ступа с бабою Ягой - но в пене слов.
Этому учат.
И это нетрудно.
Всё как у французов. Кроме gilets juanes. 

ОТНЮДЬ НИКОГДА

Есть вещи (разного рода), которые  неизменны или меняются минимально.

Правила современной студенческой общаги почти те же, что были написаны в середине 18 века для казённых студенческих квартир Петербургского университета.

Правила строгие, хотя тот университет формально настоящим университетом ещё и не был.
Вообще-то существовал он при Академии наук ещё с 1724 года, но работал ни шатко ни валко (лекции читались четыре раза в неделю) и  страдал от недостатка студентов. Он был закрыт в 1760-м (возрождён лишь в 1819 г.).
Так что его московский собрат, основанный в 1755 году по всем правилам, считается в России первым вузом.

Но вернёмся к немногочисленным петербургским студентам (они, подобно питомцам Академии художеств, жили при Академии наук).
Их быт был строго упорядочен:
"Вина горячего и прочего подобного в квартире не держать и табаку не курить.
В карты и другие игры на деньги отнюдь никогда бы не дерзали.
Посторонних пришлых мужеского полу ни на одну ночь, а женска полу ни на одну минуту пущать крайне запрещается".

Правила почти как теперь - разве что студенток тогда не было, и потому никакого женска полу теоретически ни на минуту к общаге не подпускали.
Теоретически.

Эти правила составлены проф. Миллером, который был ректором в 1747-50 г.

Если студенты были обязаны вести почти иноческий образ жизни, то их профессура представляется благонравной, солидной и с головой погружённой в науку.
Не тут-то было!

Тогдашняя Академия и профессорские собрания отличались небывалым бурлением страстей, резкими сшибками интересов и честолюбий.
Тот же Герхардт  Фридрих Миллер - вестфалец, несомненно крупный учёный, в России именуемый Иваном Фёдоровичем -  часто бывал в центре подобных свар.

Другая заметная персона в тех ненаучных баталиях - влиятельный секретарь Академии, эльзасец  Иоганн Даниэль Шумахер  (известный в Петербурге как Иван Данилович).

Позже самое активное участие в этом бурлении страстей принял и Михаил Васильевич Ломоносов.
Больше всего его бесило в Академии даже не засилье немцев (хотя и это тоже), а превращение Академии в кормушку и семейное дело, управляемое с помощью интриг и самодурства.

Всё началось, когда энергичный Иван Фёдорович Миллер не только занял место библиотекаря  Академии, но и стал активно ухаживать за дочкой всесильного Шумахера.
Почему-то он вообразил, что по смерти или отставке тестя унаследует его должность - и это в стране самодержавия!
Но Шумахер поощрял молодого честолюбца и всячески продвигал (тогда-то Миллер и стал ректором университета).

Однако любовная лодка разбилась о непредвиденные обстоятельства - скончался отец Миллера, и опечаленный сын выехал в Германию принять наследство.
Вернувшись в Петербург, он обнаружил, что утратил расположение Шумахера.
Не только брак Миллера с дочкой секретаря не состоялся, но у Шумахера появился новый фаворит - женившийся на его сестре его земляк-эльзасец  Иоганн Конрад Геннингер ( этого в России звали Кондратием Ивановичем).
Шумахер сумел продвинуть зятя Кондратия на должность учителя принцессы Анны Леопольдовны, наследницы Анны Иоанновны.
На столь хлебное и почётное место метил сам Миллер.

И вот поссорились Иван Фёдорович с Иваном Даниловичем.
Поссорились навсегда.
Вражда вышла упорной и горячей.
Миллер был настойчив, хитёр и упрям, Шумахер мстителен  и сварлив.
Нашла коса на камень.

Ломоносов жаловался: Миллер,"ходя по профессорам, переносил друг про друга  оскорбительные вести".
Профессора ссорились и прозвали Миллера за интриги flagellum professorum (лат."бич профессоров"; интернацональный коллектив общался по латыни и по-немецки).

Не легче были и "шумахерские пронырства".
Среди прочих деяний Шумахеру удалось ловко "с шеи сбыть" самого Миллера, отправив того в трудную и опасную экспедицию на Камчатку.
До Камчатки Миллер не добрался, но исследования Сибири прославили учёного.

А в Петербурге продолжались свары и скандалы - на научных конференциях "кроме шумов, ничего не происходило".
Ломоносов с благополучно вернувшимся из Сибири Миллером к тому же не сходился по варяжскому вопросу. Дело доходило и до драк.

Однако иногда профессора могли сплотиться - в отвращении к Шумахеру.
Они подавали на него жалобы в Сенат.
Секретарь Академии обвинялся в серьёзных злоупотреблениях и даже как-то попал под домашний арест.

Сенатская комиссия постаралась обелить Шумахера, однако не смогла отрицать, что он куда-то дел казённого спирта на 109 рублей 38 копеек (по тем временам сумма немалая).
Таки злоупотреблял!

Странная рассветная пора русской науки.
Хотя и теперь на кафедрах случаются "шумы" и "пронырства".
Что делать - "люди как люди... ну, легкомысленны... ну, что ж... и милосердие иногда стучится в их сердца".

ТАТЬЯНИН ДЕНЬ

Он будет завтра, 25 января - 12-го по старому стилю.
Но речь пойдёт не о женщинах, чьё имя, по-мнению Пушкина, "приятно, звучно", а о мужчинах.

О чисто мужской старинной традиции, которая существовала, была крайне популярной - и вдруг исчезла.

День основания Московского университета - он пришёлся как раз на именины Татьян - стал настоящим праздником где-то к середине 19 века.
Отмечался он всегда торжественно, поскольку собирал всех настоящих и бывших московских студентов и преподавателей, множество вышедших из университетских стен интеллигентов - юристов, врачей, писателей,учёных, педагогов.
Рядом были старики и молодёжь, знаменитые и безвестные питомцы университета.

Начиналось всё чинно: обедня в университетской церкви, молебен, парадное собрание в актовом зале с речами ректора и авторитетных профессоров.
Затем начиналось совсем иное...

Потому что университетская молодёжь и многие преподаватели отправлялась на традиционный завтрак в ресторан "Эрмитаж" (который возглавлял знаменитый Оливье - тот самый, чей салат).

Ресторан к этому событию был уже готов.
Из залов убраны вазы, горшки с растениями и весь хрупкий и бьющийся декор.
Со столов сняты скатерти.
Пол густо посыпан опилками.

Завтрак начинался сразу после торжественного акта и длился до глубокого вечера.
Студенты, подогретые выпивкой, становились всё шумней и говорливее.
Они вовсю горланили песни, кричали, провозглашали тосты и ораторствовали, взбираясь на столы.
Качали любимых преподавателей, которые разделяли веселье - иногда от усердия даже отрывая фалды их фраков.

Рекой лилось шампанское, водка и пиво - пили всё, на что хватало денег.
Опилки на полу были залиты вином и замусорены.

К ночи подгулявшая университетская публика ехала продолжать веселье в загородные рестораны, где не надо было соблюдать тишину и приличия.
Богатые "белоподкладочные" юнцы мчались к Яру на шикарных тройках и лихачах.
Более демократичные набивались в извозчичьи сани, свисая с них гроздьями, а некоторые совсем малоимущие даже добирались до окраин пешком. По дороге к студентам приставали разнообразные дамы нестрогого поведения.
Обыватели в этот вечер предпочитали не появляться на улице.

За городом неистовая гульба продолжалась до утра (причём гуляли, не разбирая богатых и бедных - кто мог, тот платил, а равно веселились все).

Уже глубокой ночью швейцары Яра, Стрельны и Ливадии отправляли упившихся студиозусов по домам.
Кто совсем не вязал лыка, тому на спине со слов товарищей писали мелом адрес и передавали извозчикам.
Других развозили по домам не вполне отключившиеся друзья.

Подобные вакханалии особенно процветали в 1880-е годы.
Причём во всех университетских городах (хотя не везде доходили до пределов московского буйства).

Сам московский студент, не раз наблюдавший татьянин день, А.П. Чехов так описывал в своём фельетоне финал празднования 130-летия Московского университета (1885 г.):

" В этом году выпито всё, кроме Москвы-реки, и то благодаря тому, что она замёрзла ... Пианино и рояли трещали, оркестры, не умолкая, жарили "Gaudeamus", горла надрывались и хрипели. Тройки и лихачи всю ночь летали от Москвы к Яру, от Яра в Стрельну... Было так весело, что один студиоз от избытка чувств выкупался в резервуаре, где плавают стерляди.
Пользуясь подшефейным состоянием обедающих, кормят завалящей чепухой и трупным ядом".

Разумеется, традиция безудержной гульбы возникла под влиянием буйных привычек немецких буршей.
Это казалось забавным и неизбежным.
"Нам нужен этот праздник хотя бы раз в год", - оправдывался кн. С.Н. Трубецкой.
В. Гиляровский весело рифмовал "Татьяна"- "спьяна" (хотя татьянинское пьянство критиковал).

Но не все умилялись излишествами и непотребствами Татьянина дня.

В 1889 года за два дня до Татьянина дня Лев Толстой, не раз бывший свидетелем студенческой пьянки в Москве, выступил со статьёй "Праздник просвещения".
В своей парадоксальной манере писатель сравнил бесчинства разгулявшейся интеллигенции с тяжким пьянством самых тёмных и забитых мужиков:

"Мужики едят студень и лапшу, а просвещённые - омары, сыры, потажи, филеи; мужики пьют водку и пиво, просвещённые -
напитки разных сортов, вина, водки, ликёры сухие и крепкие, слабые и горькие, сладкие, и белые, и красные, и шампанские...
Мужики падают в грязь, а просвещённые на бархатные диваны. Мужиков разносят и растаскивают по местам жёны и сыновья, а просвещённых - посмеивающиеся трезвые лакей".

"Опомнитесь!" - взывал великий писатель.
Пьянство и безобразный разгул были ему отвратительны во всех сословиях.

Толстой в те годы был моральным авторитетом не только в России, но и во всём мире.
Молодёжь с особым вниманием прислушивалась к его голосу.
Татьянин день 1889 года уже не был столь безобразен и буен, как прежние.
Постепенно студенческий разгул становился всё скромнее.

Не все были довольны выступлением Толстого. Правда, никаких флешмобов в поддержку пьяных студиозусов не устраивали, хотя многим выпить очень хотелось. К дому Толстого в Хамовниках даже отправились студенты поспорить (но Толстой мнения своего менять не собирался).
За право студента напиться вдрызг в Татьянин день стоял, скажем, и писатель В. Амфитеатров. Он считал, что пьянствовать и буянить в молодости естественно, мол, "не согрешишь - не покаешься".
Зато Леонид Андреев и Влас Дорошевич всегда поддерживали мнение Толстого: никакое веселье не должно переходить в скотство.

Первая Мировая война окончательно прекратила публичное студенческое пьянство.
Дальнейшее известно.

Ныне Татьянин день празднуется - но не везде. И не везде пьянством до положенья риз.
Традиция заглохла.
Хорошо или плохо - но заглохла.

ГИМНАЗИЯ. БЕЗ АФРОДИТЫ

В прошлом веке нетрадиционные сексуальные отношения, хоть и не считались вариантом нормы, но существовали - иногда достаточно "густо".
То есть были места, где они вполне процветали.
В первую очередь это учебные заведения, особенно закрытые (Училище правоведения, Пажеский корпус, женские пансионы и пр.) Обучение тогда было строго раздельным: мальчики отдельно, девочки отдельно.
И по обе стороны этого непреодолимого барьера подростковая гиперсексуальность находила всевозможные формы выражения.
Что естественно в таких неестественных условиях.

Любопытно в подробнейших воспоминаниях Александра Бенуа проследить путь к однополой любви его ближайшего друга Валечки Нувеля (Валечка - это не Валентин, а Вальтер; и правильнее говорить Нувёль).
Валечка был самым близким другом Бенуа - в гимназии Мая они всегда сидели за одной партой. И потом многие годы оставались друзьями. До самой смерти Нувеля.
Такие разные! Как обычно и бывает.

В либеральную и интеллигентную гимназию Мая Бенуа перешёл из казённой, где царили грубые "русские" нравы, а в классе заправляли в классе буяны-"башибузуки".
Здесь же новенький сразу сдружился с Валечкой Нувелем, который тоже был неравнодушен к искусству и тоже был полуфранцузом-полунемцем, "продуктом петербургской Немецкой слободы".

Но кое-что в новой гимназии и удивило. В классе была пара.
Эти мальчики оба позже стали знамениты. Один был Дима Философов (будущий критик, религиозный и политический публицист, другой Костя Сомов (в будущем известный художник).
Оба много позже тоже вошли в группу "Мир искусства".

Но в школьные годы Сомов очень не нравился своему однокашнику Бенуа, которого раздражала "его манера держаться - особенно выражение его дружеских чувств к Диме Философову: непрерывные между обоими перешёптывания, смешки продолжались даже и тогда, когда Костя достиг восемнадцати, а Дима шестнадцати лет...
Кстати сказать, эти "институтские" нежности между ним и Димой не имели в себе ничего милого и трогательного, однако я был тогда далёк от того, чтобы видеть в этих излияниях что-то предосудительное. Иначе относились к этому другие мальчики, а наш товарищ Федя Рейс, тот даже не скрывал своего брезгливого негодования с точки зрения известных моральных принципов".

"Институтские нежности" подразумевают привычное существование подобного взаимного обожания в девичьих учебных заведениях.

Однако Вальтер Нувель был тогда совсем другим - вместе с Бенуа они пропадали в театрах и с ума сходили по актрисам и танцовщицам.
Им нравились девушки.
Однако взаимность, как водится, вовсе не была правилом.

Бенуа вспоминал: "Разочарования Валечки были всякого рода. Тут были неудачи в делах сентиментальных, но тут были и неудачи психологического и философского порядка.
Первые привели моего друга к убеждению, что он не может иметь успех у женщин, и отсюда выработалась у него склонность искать Эрота вне области, подчинённой Афродите. В то же время это обусловило развитие того цинизма, задатки которого намечались в нём ещё тогда, когда он ходил в коротких штанах".

Да, Бенуа признаёт, что в их гимназической компании были в ходу солёные и грубые шутки. Именно "в 13-15 лет - самое безалаберное для мальчика время", по верному замечанию Льва Толстого.

Свои сердечные неудачи внешне светский, внешне беспечный и внешне циничный Валечка переживал трудно, тогда как жизнерадостный Бенуа был настолько самодостаточен, пылок и настолько поглощён своими влюблённостями, что как-то не находил времени для тягостных рефлексий по своему поводу.

Не добавило Валечке уверенности в себе и то, что, войдя в кружок "Мир искусства", он не обнаружил никаких явных талантов. Он неплохо играл на рояле, писал статьи о музыке, участвовал в организации разнообразных затей, но звездой, творцом так и не стал.
Он служил чиновником для особых поручений в канцелярии Министерства Императорского двора.

Последнее любовное разочарование Нувеля - прелестная Камилла, "Милечка", дочка старшего брата Бенуа Альбера, "впоследствии вышедшая за известного генерала Хорвата, но тогда ещё пребывавшая в девичестве и пользовавшаяся огромным успехом у мужчин".

То было дачное лето 1899 года на Чёрной Речке, полное бесконечных визитов, романов, потешных развлечений, фейерверков и пикников.
Милечка всем кружила головы:
"Достаточно будет сказать, что за ней волочился не только славившийся своей влюбчивостью Лёвушка Бакст (он даже сделал ей однажды предложение), но и наш "сухарь" Валечка подпал под её чары и воздыхал по ней.
Прибавлю, что это была последняя (столь же неудачная, как и все предыдущие) попытка нашего друга проникнуть в Венерин Грот, после чего он от подобных попыток отказался совсем и превратился в того "убеждённого" гомосексуализма, каким он остался до старости, совратив даже в свою веру и приятеля Сомова".

Этот "совращённый" - тот самый Костя Сомов, которого в гимназии упрекали в "институтских нежностях".

Далее причудливые романы Серебряного века совсем запутаются: бывший одноклассник, друг Сомова Дима Философов, тоже из "Мира искусства", станет предметом увлечения того же Нувеля (и самой большой и трудной любовью такой замечательной женщины, как Зинаида Гиппиус).
Но в конце концов Валечка попадёт в магический круг воздействия такого мощного во всех смыслах магнита, как Сергей Дягилев (а это двоюродный брат Димы - все свои!) Там свои сюжеты.
Нувель будет преданным - до конца, до смерти Дягилева в Венеции - сотрудником того, что известно как "Les spectacles russes de Diaghileff". Станет первым биографом своего знаменитого друга.

Только это совсем другая история.
А эта история - о чём?
Тут скорее вопрос. Может ли равнодушие женщин, которые нравятся, отвратить мужчину от женщин вообще?
Лишить надежды на удачу в любви?
И внушить твёрдое убеждение, что свой брат, мужчина, будет не так жесток.



"

ПРО ЖАЛО

Ребёнок насмешил.
Рассказал:"Ирина Геннадьевна на русском языке диктовала предложение "Мальчика ужалила оса". А Данила не понял и написал "Мальчик ужалил отца".

Так Данила расслышал - и не удивился.
Всякие ведь бывают мальчики.
И отцы.

ЗАДАТЬ ВОПРОСЫ как написать учебник истории

Много спорят о том, как преподавать историю.
Хотя те, кто учебники пишет, всё знают лучше всех и ни в чём не сомневаются.
Ведь всё ясно: теперь вот сделалось хорошо - а раньше было очень-очень плохо. В России. У других, как всегда, всё нормально. Было и есть.

Это не ново.
Лев Толстой, только что закончив "Войну и мир", ещё не остыв от своей работы, весь в ощущении того непостижимого тока времени, что несёт человечество по путям судьбы, принялся читать "Историю России с древнейших времён" С.М. Соловьёва.
Её первые тома тогда только что вышли, и все их очень хвалили.

Впечатления Толстого (для себя, в дневнике):
"Читаю историю Соловьёва. Всё, по истории этой, было безобразие в допетровской Руси: жестокость, грабёж, правёж, грубость, глупость, неуменье ничего сделать... Читаешь эту историю и невольно приходишь к заключению, что рядом безобразий совершилась история России".

И дальше идут те очевидные "наивные" вопросы, которые Толстой был мастер задавать, сбивая автоматизм восприятия, наболтанность общего мнения и привычные штампы:

"Но как же ряд безобразий произвели великое единое государство?

Но, кроме того, читая о том, как грабили, правили, воевали, разоряли (только об этом и речь в истории), невольно приходишь к вопросу: что грабили и разоряли?...
Кто и как кормил хлебом весь этот народ?
Кто ловил чёрных лисиц и соболей, которыми дарили послов, кто добывал золото и железо, кто выводил лошадей, быков, баранов, кто строил дома, церкви, кто перевозил товары?
Кто воспитывал и рожал этих людей единого корня?
Кто блюл святыню религиозную, кто сделал, что Богдан Хмельницкий передался России, а не Турции или Польше?..

История хочет описать жизнь народа - миллионов людей. Но тот... кто понял период жизни не только народа, но человека... тот знает, как много для этого нужно. Нужно знание всех подробностей жизни, нужна любовь".

Любить значит понимать и вникать.
Хотя судить, ругать и наказывать проще - это ведь возвышает.
Ещё легче откуда-то списать - мол, в каких-то университетах кто-то всё про нас лучше знает.

А если задать простые вопросы?
Те, что у Толстого?

БАБОЧКА ИЗ СТАЛИ буквы и цифры

Начало учебного года.
Для кого-то праздник, для кого-то огорчение.
Как, для чего, чему учиться?

Сейчас в школе уже не учат читать. Все уже умеют. Это так просто. А ведь это чудо - то, что ряды абстрактных значков заключают в себе любую мысль и картину.

Нравится стихотворение школьника Василия Алексеенко (15 лет).

В БИБЛИОТЕКЕ

Слова из букв,
А буквы из пустот,
Очерченных углами и кругами.
Они стоят на тоненьких ногах
И держат плоть знакомого абзаца.
Я их читаю - и не замечаю,
И вдруг теряю мысль, и тут же буквы
Смолкают, делаются странными, живыми -
У каждой есть свой нрав, своё лицо.
Вот буква А торжественно ступает,
Своим аршином мерит снег страницы,
А буква Б стоит себе на месте,
Всё хмурит бровь и надувает зоб.
Вот буква Ж, сверкая, пролетает,
Как бабочка из стали, моль из лезвий,
Над шумным тёмным лесом Ч - Ш - Щ,
Над ватной В и над шатрами М.
Согласен: Ф на филина похожа.
Она глядит огромными глазами,
Всё ждёт, когда взойдёт и засияет
Большая О - бумажная луна.
У чуткие насторожила уши
И слушает, течёт ли так же время,
Листая дни и ставя запятые,
И здесь ли я, читатель этих книг.

Да, это я склонился над страницей,
И вместо букв опять слова и мысли,
Которые опять забыть заставят
Того, кто обозначен буквой Я.

Мне тоже буквы и цифры в детстве представлялись каждая со своим характером; одни нравились, и их было приятно писать, другие были несимпатичны почему-то. Например, Ц и Щ - некрасивы донельзя с этими жалкими хвостиками. Ещё и Д с подпорками (на письме она почему-то другая - латинский завиток). Широкие и густые Ш,Ж,Щ так трудно было поставить рядом с худосочными и угловатыми Г и У (это когда пришлось писать шрифты). Кириллица вообще считается менее гармоничной и выверенной, чем латиница.
Но цифры тоже ведь разные и мною в школе делились на кругленькие живые и сделанные из палок.
А самая трудная - 7. Может быть просто углом, сломанным гвоздём, а может изогнуться и даже обзавестись оборочкой на шее, как гриб. И всё равно не так красива, как 8 или 2.
А ведь означает счастливое число!

ЦУК дедовщина аристократов

Это было, наверное, всегда. Не только в России.
Приходилось читать, что эту штуку породил совок.
Враньё.
Он породил только новое название. "Дедовщина" - что это такое, знают все, потому объяснять не буду.
В закрытых однополых сообществах цук в той или иной форме возникает всегда. Как всегда скисает молоко или всегда на огне закипает вода. Повезёт, если таким кипятком не обварит.
Набоковская Лолита цукала свою толстую школьную подружку. Так и написано (перевод автора, потому ошибка исключается).
В воспоминаниях Д.В.Григоровича очень красочно описан цук в Главном инженерном училище, где учился тогда же ещё один писатель, Ф.М. Достоевский. Достоевский, которого артист Миронов изобразил в кино тусклым неврастеником, вообще-то был очень мужественным человеком и с цуком справился, как позже справился с тяготами каторги. Это дорогого стоит. Характер!
Был и мягкий девичий цук - в пансионах и институтах благородных девиц. Описано у Чарской. Младшая ученица "обожала" старшую и всячески услужала той. До грубых издевательств не доходило. Но сути дела это не меняет.

Почему "цук"? Цук - понуканье лошади рывком узды. Стало быть, термин кавалерийский, придумали военные. Они и славились самым ядрёным цуком.

Как это было в благословенные времена, которые обычно изображают в пастельных тонах, а фоном идёт романтический вальс?

Князь В.С.Трубецкой (1892-1937г.г.) в своих "Записках кирасира" оставил одно из самых занятных описаний цука.
Итак, 1912 год, знаменитое Николаевское училище, выпускавшее офицеров для регулярной кавалерии (юнкера составляли т.н. эскадрон) и казачьей конницы (эти юнкера именовались сотней). Здесь учились только дворяне.
Самый свирепый цук царил в именно в эскадроне.

"Каждый юнкер старшего курса имел своего так называемого "зверя", то есть юнкера-первокурсника, над которым он измывался и куражился, как хотел".

Фантазии старших были самые дурацкие.

"Спали юнкера в общих дортуарах вместе - и старшие, и младшие. Бывало, если ночью старшему хотелось в уборную, он будил своего "зверя" и верхом на нём отправлялся за своей естественной нуждой. Это никого не удивляло и считалось вполне нормальным. Если старшему не спалось, он нередко будил младшего и развлекался, заставляя последнего рассказать похабный анекдот или же же говорил ему: "Молодой, пулей назовите имя моей любимой женщины" или "Молодой, пулей назовите полчок, в который я выйду корнетом".

"Молодой" был обязан знать ответы назубок.
И как всё мило обставлено, на "вы"!

"В случае неправильного ответа старший тут же наказывал "зверя", заставляя его приседать на корточки подряд раз тридцать или сорок, приговаривая: "ать-два, аль-два, ать-два". Особенно любили заставлять приседать в сортире у печки".

Старшие, хотя тоже были юнкерами, заставляли "зверей" величать себя "господин корнет".

"Иной раз старшему приходила в голову и такая фантазия: "Молодой! - приказывал он. - Ходите за мной и вопите белугой". И молодой "вопил белугой", неотступно следуя за старшим, куда бы тот ни пошёл, пока старший не командовал: "Отс-ставить!" Бывало, что старшие заставляли младших писать сочинения на самые невероятные темы, например, "Влияние луны на бараний хвост". И молодые беспрекословно выполняли всю эту чепуху, так как ослушаться приказания старшего юнкера не позволяла традиция".

Из юнкеров начальством назначался вахмистр - что-то вроде старосты. Товарищи называли его "земным богом", и "его власть над юнкерами была почти безгранична".

Ещё любопытнее, что громадным авторитетом среди юнкеров пользовались те, кто за скверные успехи в науках был оставлен на второй или третий год. Эти балбесы носили прозвище "генералы школы". "Ходили они по училищу, как вельможи, чувствовали себя героями и "цукали" как угодно и кого угодно в своё удовольствие. Интересоваться науками вообще считалось в училище своего рода дурным тоном. Гульнуть же с хорошей бабёнкой, кутнуть в весёлой компании, а при случае - смазать по роже штатского интеллигента или же подцепить болезнь, про которую в обществе громко не говорят, - вот это были стоящие дела".

Знали ли высшие офицеры и училищное начальство обо всём этом ?
Разумеется! Отцы-командиры юнкеров "относились к цуку скорее одобрительно и, если прямо его не поощряли, то <...> смотрели на это сквозь пальцы, ибо сами в большинстве были питомцами этого замечательного училища, из стен которого, как ни странно,в своё время вышел корнетом знаменитый поэт Лермонтов".

Во дворе училища был скромный памятник поэту.Для Лермонтова два года в этом заведении, по его собственному признанию, были самым "злополучным временем" - и очень понятно, почему.

Но неужели никто никогда не протестовал против глупых и унизительных традиций цука? Неужели невозможно было обойтись без него? Почему юноши из лучших семей терпели измывательства над собой и никогда не жаловались?

Дело вот в чём.

"...когда молодой человек попадал в стены училища - первым делом старшие спрашивали его, как он желает жить - "по славной ли училищной традиции или по уставу?"

Того, кто выбирал жизнь по уставу, избавляли от цука, но и товарищем уже не считали. Никогда.
Его называли "красным".
Его бойкотировали, никто с ним не разговаривал, не водился.
"Земной бог" - вахмистр - и взводные юнкера не спускали "красному" ни малейшей оплошности, досаждали его внеочередными нарядами, лишали его отлучек со двора" (по уставу они имели такое право).

А самое главное, что дальнейшая карьера "красного" складывалась не лучшим образом.
"..."красного" по окончании училища никогда бы не принял в свою офицерскую среду ни один гвардейский полк, ибо в каждом полку были выходцы из Николаевского училища, всегда поддерживавшие связь с родным училищем, а потому до их сведения, конечно, доходило, кто из новых юнкеров - "красный".

Потому "красных" всегда было ничтожно мало.

Кн. Трубецкой замечает:"Как это ни кажется странным, но Николаевские юнкера чрезвычайно любили, даже обожали своё училище <...> Да, в училище была особенная публика - неунывающая, весёлая, лихая, а главное - дружно сплочённая".
Таким образом, цук и воплощал эту замечательную дружбу и сплочённость.

Так что всё было на своих местах, что многим теперь так нравится и кажется романтичным -
"Балы, красавицы, лакеи, юнкера,
И вальсы Шуберта, и хруст французской булки"

Хрустело, да. Ещё как!