Category: россия

Category was added automatically. Read all entries about "россия".

ОЧЕНЬ СТРАШНАЯ КАРТИНА

\






Сын сказал:
- Видел очень страшную картину.
И показывает вот эту.



Юрий Пименов, «Новая Москва», 1937 г.

Картина вся такая лучезарная и сияющая.
Солнце и блеск! Потому как прошёл «нормальный летний дождь». Красота.
Чего же тут страшного?

- А ты посмотри, что творится на проезжей части. Как народ под колёсами снуёт! Так и лезут. По всей улице! Толпами! Эта тётка кого-то обязательно задавит.

Смотрю – и в самом деле пешеходы и машины (а там и трамвай выползает ещё) перемешаны самым хаотическим образом.
Нет ни светофоров, ни постовых (а я-то воображала, что всюду движение разруливали в те времена дяди Стёпы).
Нет привычных цепочек людей, переходящих улицу в нужном месте.
Полная неразбериха.

И это самый центр Москвы -  выезд с Театральной площади на Охотный ряд.
Очень узнаваемый пейзаж.
Народу повсюду много - и никто никаких правил не соблюдает.
Зато всем весело.

Сбивали ли машины людей в такой безалаберной обстановке?

Сбивали, ещё как.

И не только машины – «вчера на площади Свердлова (недалеко отсюда! наша прекрасная автомобилистка как раз с тогдашней площади Свердлова и следует – С.) попал под лошадь извозчика № 8974 гр. О. Бендер».
Конечно, скорости машин были далеко не те, что теперь, но не все столкновения завершались благополучно.
Лошадь могла даже насмерть затоптать (так погиб отец Сонечки Мармеладовой).

Но у героини Пименова всё в порядке.
Когда эта картина появилась на выставках, она произвела фурор.
Эффектный московский пейзаж и образ золотоволосой женщины за рулём были неотразимы.
А эти гвоздички, пришпиленные к ветровому стеклу!

Как тогда водится, нашлись и суровые критики, которые принялись бичевать картину за буржуазный шик и легкомыслие.
Граждане, болтающиеся по проезжей части, их не смущали.
Смущала нарядная красотка за рулём.
Уж лучше бы она ехала по полю на тракторе.

Были ли в те времена женщины-водители?
Очень немного.

Образцом для таких смелых дам стала художница и светская львица Тамара Лемпицка (из неискоренимого снобизма рекомендовавшаяся то как де Лемпицка, то как фон Лемпицка).

Её «Автопортрет в зелёном бугатти» (1929) стал эталоном облика современной женщины:

.

Дерзкая независимость в сочетании с гламурным шиком – страшная сила!

Конечно, и знаменитая Рая из сибирской песни «Есть по Чуйскому тракту дорога» героиня той же эпохи («форд зелёный и грузная АМО друг за дружкой носились стрелой» - это ведь про очень старые машины).
Пусть Рая и роковой женщиной была, и «фордишку» лихо водила, но вряд ли она напоминала Тамару или элегантную москвичку с картины Пименова.
Она была рабочей косточкой.

А для картины «Новая Москва» позировала жена-красавица художника Пименова.
Она не имела к шофёрским навыкам никакого отношения.

Однако некоторые артистки и дамы высшего советского света машину водили.

Первой же советской автомобилисткой стала небезызвестная Лиля Брик.
Не «шофёркой», как Рая с Чуйского тракта, а именно дамой за рулём собственного авто.
Таких светских дам, самостоятельно водивших свою машину, тогда – в 1929 году – в Москве было всего две.
Лиля и жена французского посла.

Про то, как Лиля буквально выколачивала из Маяковского покупку машины «рено», у меня уже было.
Теперь осталось рассказать о финале Лилиной автомобильной карьеры.
Который по-своему созвучен «страшной картине» Пименова.

Быть за рулём машины было настолько модно и шикарно, что Лиля буквально сгорала от желания иметь автомобиль.
Ещё до покупки «реношки» она получила права, обзавелась подходящей шляпкой и заказала на свои маленькие ручки специальные шофёрские перчатки.
Как у Лемпицкой.

И вот машина, привезённая Маяковским из Парижа,  в Москве.
Большущая, четырёхместная.
Снизу серая, а верх и крылья чёрные - «шик-блеск-красота!», как тогда говорили.

Маяковский с техникой не дружил и даже не пробовал научиться водить, хотя формально «реношка» была его собственностью.
Зато Лиля носилась по улицам Москвы целыми днями и с наслаждением.

Правда, недолго.
Сама она описала инцидент так:
«…я ухитрилась сбить на дороге восьмилетнюю девочку. Они с матерью переходили мостовую в неположенном месте (а где положенные, скажем, на картине Пименова? – С.), испугались, застыли, как вкопанные, заметались, словно куры, и разбежались в разные стороны. Я резко затормозила, но всё же слегка толкнула девочку, и она упала… её мать заголосила, как по покойнице. Вызвали милицию».

Если в 1937 году на улицах творилось то, что у Пименова, то что уж говорить о 1929-м?

Лиля утверждает, что девочка совсем не пострадала.
Но в отличие от истории с попавшим под лошадь великим комбинатором, состоялся суд, и это заставляет в Лилиных словах усомниться.

Ещё до суда Лиля постаралась наладить контакт с пострадавшими в ДТП: пригласила их домой, обласкала, купила девочке тёплый пуловер.
А во время разбирательства дела успешно строила глазки членам Нарсуда.

В результате суд Лилю оправдал.
С потерпевшими она тоже всё утрясла.
Дело замяли.

Однако прекрасная автомобилистка не отделалась лёгким испугом, как О. Бендер.
Она перетрусила не на шутку.

С тех пор Лиля избегала водить машину на людных улицах Москвы, предпочитая гонять по ужасным, но пустынным просёлочным дорогам.
А трио Брик-Брик-Маяковский расширило состав своего домашнего персонала: в компанию домработнице наняло ещё и личного шофёра, товарища Афанасьева.

Товарищ Афанасьев и возил любого из трио, куда те попросят.

На этой фотографии друг семьи Александр Родченко запечатлел ремонт «реношки» в Твери – и Лилю Брик со шлангом.



Внимание на перчатки – это те самые, которыми Лиля хвасталась в письме Маяковскому.
Кстати, если присмотреться, то руки у героини с картины Пименова грубоваты - она, похоже, тоже в перчатках. Это был модный аксессуар водителя.

Как видим, в провинции никакого уличного движения вообще не заметно. Даже пешеходов немного.
Так что Лиля вполне могла тут насладиться вождением.
Если бы не поломки то того, то сего.
Трудновато приходилось «реношке» на российских просторах.

Но самое забавное, что некоторые искусствоведы всерьёз считали (и считают) именно Лилю Брик прообразом красавицы за рулём с картины «Новая Москва».

Это вряд ли.
А вот то, что девушка с картины Пименова произвела сильное впечатление на режиссёра Александрова – факт.
В его культовой картине «Светлый путь» (1940) золотоволосая Любовь Орлова разъезжает по новой Москве за рулём точно такой же машины.

Под «Марш энтузиастов» разъезжает, распевая «Мечта прекрасная, ещё неясная» (нашла в интернете только такую вот несовершенную иллюстрацию):




А ещё год спустя за рулём такой же открытой машины красовалась другая советская суперзвезда, Валентина Серова  - и «всё стало вокруг голубым и зелёным» (Сердца четырёх», 1941):



Снова красавица за рулём.
Мечта эпохи.

Фильм закончен почти одновременно с созданием единого свода Правил дорожного движения, обязательных для всех водителей СССР.
Наконец-то в этом вопросе стали наводить порядок.

А тут война.

Не помню такого, чтобы у картины был сиквел - всё же это не кино.
Но с популярнейшей "Новой Москвой" это случилось.
Героиня Пименова отправилась на фронт:



Юрий Пименов, "Фронтовая дорога", 1944 год.

Ранняя весна. Распутица, развалины города, подбитые танки - и золотоволосая женщина-шофёр в полушубке и шапке-ушанке.
Но правил движения никто не нарушает.










 

ЛЕС ГОРИТ

Это бывает каждый год: горят леса.
Особенно в Сибири.
Тушить их сложно - плохо получается, пока за дело не возьмётся сама природа.
То есть пока не пойдут дожди.

Отчего горят?
Сейчас считается, это чёрные лесорубы скрывают свои чёрные дела. Китайцам продались.
Если бы не они, то всё бы весело зеленело.
Но и без китайцев горит и горело.

Когда Чехов отправился через всю Россию из Москвы на Сахалин, ему пришлось несладко.
Ехал он 81 день. Почти три месяца!
Великий Сибирский путь ещё не построен, после Тюмени пришлось пуститься по старинке в "конно-лошадиное странствие".
В Сибири донимало "... полное отсутствие еды в дороге, кроме "утячей похлёбки".
Дороги ужасные. Прошли дожди, грязь непролазная -  "не ехал, а полоскался".
Великие сибирские реки переплывал в лодках.

А далее - лето же! - "жара, пыль и удушливый дым от громадных лесных пожаров".
Этот дым был мучителен для Чехова, лёгкие которого уже были поражены чахоткой.

Это 1890 год.
Всё то же самое.
Это бывает каждое лето: горят леса.

АРИСТОКРАТКА

Граф Лев Николаевич Толстой никогда не перестанет удивлять.

В 1860 году он ещё не знал, что напишет "Войну и мир", потому что начал роман о декабристах.
Виделся с ними - реальными - после их возвращения из ссылки.
Был поражён: люди, 30 лет просидевшие в далёкой Сибири, выглядели моложе, достойнее и даже оптимистичнее своих ровесников, состарившихся в больших чинах.
Декабристки сохранили стать, манеры и аристократическое благородство времён своей юности.

Потому свою героиню (ей за 60, она вернулась из ссылки) Толстой описывает так:

"Нельзя было представить её иначе, как окружённую почтением и всеми удобствами жизни.
Чтобы она когда-нибудь была голодна и ела жадно, или чтобы на ней было грязное бельё, или чтобы она спотыкнулась, или забыла  бы высморкаться - этого не могло с ней случиться. Это было физически невозможно.
Отчего это было - не знаю, но всякое её движение было величавость, грация, милость для всех тех, которые могли пользоваться её видом".

Это, между прочим, будущая Наташа Ростова (Толстой как раз понял, что историю декабристов надо начинать с наполеоновских войн - так родился великий роман).
Однако поначалу автор хотел начать повествование не с с юности героев, а с самого конца, с их выстраданной и достойной старости.
Но всё само собой пошло иначе. Так, как мы теперь знаем с первой страницы: "Ну, князь, Генуя и Лукка поместья фамилии Бонапарте" и т.д.

Зато героев, супружескую пару, прибывшую из Сибири, и в этом черновике уже зовут Наталья и Пётр (правда, фамилия и отчества не те, что в "Войне и мире").
Очень смутно простпают в них знакомые черты Наташи и Пьера.

Но любопытно иное: откуда удивление благообразием и опрятностью героини?
Предполагалось, что она в ссылке одичала?
Или встречались дамы в грязном белье? Которые спотыкались и ели жадно?
И забывали высморкаться? 

КРЕСТЬЯНИН, ТОРЖЕСТВУЯ... весна в Тележихе

Кто это - Карл Маркс на пару с Энгельсом? - писал об идиотизме деревенской жизни?

Всё, что чуждо и непонятно, кажется либо страшным, либо глупым, либо безумным.
Между тем жизнь, понятия и умения крестьянина были (и есть) ничуть не примитивнее, чем у любого городского жителя, даже продвинутого.

А уж традиционное крестьянское хозяйство требовало практически энциклопедических знаний, строгой организации труда и немалых усилий.
Да, достижения науки и техники крестьянский труд делают легче и продуктивнее.
Но как же трудно всё это приходило в нашу деревню.
Сначала оттого, что дворяне-землевладельцы быль почти сплошь потребителями, в лучшем случае гуманитариями - но никак не энтузиастами сельских наук. Потом...

Впрочем, речь пойдёт именно о классическом, вековых корней землепашестве, каким оно оставалось до начала ХХ века.
Именно об этом времени написал свои воспоминания (закончены в 1967 г.) житель алтайской деревни Тележихи Василий Швецов.
Уникальные крестьянские мемуары.
Точные, дотошные, с полным знанием дела.
Прослежен в них и полный годовой круг крестьянских забот.

Вот что делал сибирский хлебопашец в такую пору, как теперь, когда снег сходит?

"Ранней весной, как только начинает стаивать снег, хозяин уже несколько раз побывает на своих пашнях. У него в голове всё спланировано, с чего начинать.
В деревянных корытцах-ящичках на подоконниках со счёта пророщены семена пшеницы, и не одного сорта - аленькой, белотурки, черноколоски, и овса, и ячменя, и ярицы.
Даже горох опробован.
Процентов мужик не знает, но из ста зёрен взошло девяносто семь - это хорошо. А вот овёс - из ста зёрен взошло только шестьдесят, это плохо, надо искать другие семена".

Готовятся и орудия:
"Отрез и лемех у плуга отклёпаны и наточены.
Прошлогодняя тяга заменена новой, свитой из прочных верёвок.
Вальки (толстые палки, к которым крепятся постромки пристяжной - С.) крепкие.
Хомуты на каждую лошадь, а их четыре, подогнаны, мозолить шеи и холки не должны.
Сменены некоторые барашки у борон, недостающие зубья вставлены".

Заранее заботились, чтобы на пашне всё нужное было под рукой:
"Овсяная либо ячменная мука намолоты, сено к избушке либо к стану подвезено, во время пахоты лошадей надо кормить мешанкой из сена с мукой. У многих оставлен до этого времени овёс".

В Сибири пашни и покосы бывали огромны и часто далеко от дома.
Потому там строились избушки для временного жилья - заимки (много позже первые дачи в Сибири тоже звали заимками, а теперь всё как везде).

И заимки на пашнях надо было к севу подготовить:
"Ждёт мужик.
На пашню всё завезено.
Даже нужная одежонка лежит в избушке на нарах.
Не боялись, что кто-то что-то утащит из корысти или злого умысла. Не было такого понятия, и избушки на замки не закрывались.
Даже нарочно оставляли продуктов, вдруг кому голодному переночевать придётся".

Последнее - забота о случайном нуждающемся путнике - для Сибири было обычным делом. Жильё редко, дороги трудны - и вдруг на пути домишко, а в нём всё необходимое. Хорошо ведь.

А вот о том, как в Сибири пахали на квадриге лошадей - картина живописная! - в другой раз, когда время сева придёт.

СЕСТРИЧКИ

сёстры

В старину было занятное обыкновение одевать сестёр, близких по возрасту, одинаково.
Нет, не близнецов. И даже не малышек, когда, возможно, одинаковые платьица всем шились из экономии материй.
Взрослых девушек.

Так что скорее всего сёстры Ларины, Татьяна и Ольга, по торжественным дням являлись в нарядах одного покроя и цвета, хотя в опере их всегда одевают категорически различно.

Как сами девушки относились к такому обычаю?
Как к чему-то привычному и нормальному. А если были дружны, то с большой радостью носили одинаковые наряды.

Две любящие сестрички, датские принцессы Александра и Дагмар, не только в юности щеголяли в одинаковых платьях.
Даже много лет спустя, когда первая стала королевой-консорт Великобритании, а вторая российской императрицей Марией Фёдоровной (это мать последнего императора), эти две взрослые дамы во время семейных визитов одевались во всё абсолютно одинаковое - вплоть до шляпок.
Сохранилось много фотографий, запечатлевших венценосных сестёр в таких "близнецовых" нарядах.

Самые знаменитые одинаково одетые сёстры в литературе - это, конечно, Наташа Ростова и её кузина Соня на знаменитом балу у екатерининского вельможи.
Семья Ростовых выглядела тогда так:

"На графине должно было быть масака бархатное платье (снова это цвет масака, так любимый русскими классиками! - С.), на них двух белые дымковые платья на розовых шёлковых чехлах, с розанами в корсаже. Волоса должны были быть причёсаны a la grecque".

Любопытно, что и в реальности царил именно такой подход к тому, как одеть сестёр.

Е.П Янькова вспоминает о московском сезоне осени 1817 и зимы 1818 года в Москве, особенно весёлом и шумном из-за того, что в Первопрестольную наведалась императорская фамилия:
"В эту зиму много было издержано на бальные наряды. Я для обеих дочерей заранее приготовила хорошенькие платья".

Подготовка к сезону началась ещё летом, в деревне.
О визите императора в Москву семью Яньковых предупредил ближайший сосед по имению Апраксин - богач, хлебосол и ценитель женской красоты.
Мать девиц Яньковых поняла, что времени терять нельзя:
"...я распорядилась: засадила своих швей за пяльцы и для каждой дочери приготовила по два белых платья, серебром шитых по шёлковому тюлю; два платья были вышиты мелкими мушками или горошком серебряною нитью, через ряд матовою и блестящею, а другие два платья с большими букетами по белой дымке, что было очень нарядно, богато и легко".

Деревенские искусницы вышили, разумеется, только заготовки, а сами платья были творением рук московских модисток:
"Когда осенью мы возвратились в Москву, я велела сшить платья и показывала их Апраксину, большому знатоку в дамских туалетах, и он ими восхитился.
- Тюлевые платья, - сказал он, - я посоветовал бы вашим барышням надеть на бал в Благородном собрании, где будет много публики и туалеты не так заметны; а дымковые платья поберегите для моего бала, ежели царская фамилия осчастливит меня своим посещением".

Совет был дельный, и ему последовали.

Балы в Собрании тот сезон были настолько многолюдны, что даже имевшие в Москве собственные дома дворяне должны были записываться на вечер заранее как члены Собрания и получали билеты, а посетительских билетов не было.
Е.П.Янькова свидетельствовала:

"Не помню, который номер билета был у меня в тот год, но у которой-то из моих дочерей был № 1 000 для девиц; поэтому можно себе представить, по скольку персон бывало на больших балах в Благородном собрании".

Именно на таком многолюдном бале Татьяна Ларина, скромно стоявшая в тени колонны, была замечена своим будущим мужем, и решилась её судьба.

Однако был ли шанс у скромных девиц Яньковых блеснуть хотя бы на бале у Апраксина в своих дымковых платьях?
Вряд ли.

Апраксин организовал почти столь же людное, как бал в Собрании, но более пышное увеселение:
"...вся царская фамилия и какие-то принцы иностранные были на этом празднике, а званых гостей было, я думаю, 800 ежели не 1 000 человек.
Ужин был приготовлен в манеже (большом здании без внутренних перегородок, предназначенном для верховой езды - С.), который был для этого вечера весь заставлен растениями и цветами, было несколько клумб, между ними битые дорожки. На возвышении в несколько ступенек приготовлен стол для государя, императрицы, двух великих князей и принцев, а направо и налево, вдоль всего манежа, множество маленьких столов для прочих гостей".

Отец Евгения Онегина "давал три бала ежегодно и разорился наконец".
Но Апраксиным такие разорительные празднества не наносили ощутимого убытка.
Они были очень богаты, и у них в доме даже "был отдельный театр с ложами в несколько ярусов, и когда в Москву приезжала итальянская опера, итальянцы в этом театре и давали свои представления.
все знатные певцы, музыканты и певицы непременно попоют и поиграют у Апраксиных, и много хорошего наслушалась я на своём веку в их доме", - вспоминала Е.П.Янькова.

Но что же её дочки и их столь тщательно подготовленные наряды?
На их долю не досталось ни бального успеха Наташи Ростовой, ни жениха-генерала, как Татьяне Лариной.
Они повеселились от души в тот сезон - и только.

МОСКВА БЬЁТ С НОСКА на Масленицу

От этого праздника, пожалуй, остались только блины, которые можно в принципе испечь когда угодно.

А ведь была Широкая Масленица самым весёлым временем в году.
Теперь сузилась.
До стопки блинов на домашнем столе.
Почему-то, что ни пытаются организовать, не выходит того буйства эмоций, красок и звуков.
Наверное, потому, что никому не грозит скорый Великий Пост?

когда-то масленичные гулянья были всеобщей радостью и включали развлечения всякого рода.

Театры и цирки в эти дни были набиты битком, и достать билеты можно было только у барышников по бешеным ценам.
После спектакля москвичи имели обыкновение заехать в Большой Московский трактир, а Патрикееву или Тестову, где
в праздник тоже было не протолкнуться.
Там ужинали - не блинами, а стерляжьей ухой с расстегаями, раковым супом или селянкой.
Праздничное настроение поддерживали расторопные половые. Они встречали посетителей поздравительными карточками. На карточках были стишки вроде:
Мы для масленой недели
Каждый год берём стихи
И без них бы не посмели
С поздравленьем подойти.

Все служители, мы рады,
Что вам весело сейчас,
И конечно же, награды
Вам не жаль теперь для нас! (карточка трактира Бубнова)

Последняя строфа толсто намекала на ожидание крупных чаевых. Весёлая публика на них в самом деле не скупилась.

Но, разумеется, главные масленичные гулянья проводились на открытом воздухе - это то, что мы видим на замечательных картинах Кустодиева.
В Москве такие гулянья бывали сначала у Красных ворот, на Разгуляе, но в 19 веке сместились подальше - сначала на Новинское (где из окна собственного дома наблюдал праздник Грибоедов), потом на Девичье поле.
Там и были построены балаганы, качели и карусели.

Балаганные представления нам сейчас трудно даже вообразить - их отдалённо можно сравнить разве что с парадными церемониями открытия спортивных состязаний.

Балаганы-театры давали представления военизированные, патриотические, со спецэффектами, в основном на темы русско-турецких войн.
Часто в постановках (с разрешения начальства) принимали участие настоящие солдаты, которых для этого дела отпускали из казарм. Они под гром оркестра "сражались" штыками, палили из бутафорских пушек, гарцевали на конях.
Когда русские наконец побеждали "турок", начинался дивертисмент - выступления танцоров, акробатов, фокусников, певцов. Представления шли непрерывно, повторяясь много раз за день.
Каждый балаган имел обширный балкон, куда для рекламы зрелища и заманивания публики выходили участники действа. Хор пел, и несколько минут акробаты в пёстрых трико и балерины в воздушном тюле мёрзли на балконе.
У кассы стоял ещё и зазывала с колокольчиком, расхваливая балаган и приглашая почтеннейшую публику.

Так работали самые дорогие балаганы-театры.
Были и совсем иные, подешевле. Там процветал показ всяких диковин и чуд. Встречались "телёнок о двух головах, "мумия египетского царя-фараона", дикий человек, привезённый из Африки, который на глазах у публики ел живых голубей, и "человек с железным желудком", выпивающий рюмку скипидара или керосина и закусывающий этою же рюмкою, разгрызая её зубами".
Такие леденящие душу балаганные номера запомнил приятель Чехова, поэт-любитель И. А. Белоусов.

Масленичная неделя была богата и спортивными состязаниями в старинном вкусе. Процветала и борьба, и кулачные бои.
Тот же Иван Белоусов сообщает:
"Один из способов борьбы назывался "московским" - это когда один из борцов, если ему удавалось наклонить противника в сторону, подбивал ему носком правой ноги левую ногу и сбивал его на землю.
От этой исключительно московской ухватки в борьбе и пошла поговорка "Москва бьёт с носка".

Оказывается, это надо понимать буквально - как старинный болевой приём!

Дух соревнования поддерживался даже на масленичных аттракционах:
"Вертелись карусели в сиденьями в виде лодок, небольшими колясочками или деревянными конями, на которых гордо верхами восседали подростки с железными палочками в руках; этими палочками они вынимали на ходу кольца, вставленные в особый прибор. Известное количество колец, поддетых на палочку, давало право ездоку прокатиться ещё раз бесплатно".

Были популярны в масленицу и пари по съеданию блинов.
Особенно азартно в них участвовали наголодавшиеся в будни мастеровые и ученики. А в сырную пятницу все мастерские наконец закрывались, можно было и кутнуть, и поучаствовать в блинном споре.
Обычно условия спора были такие: кто съест 45 блинов (именно 45; учитывался стандартный блинный размер и возможности человеческого организма), то это удовольствие ему достанется бесплатно.
Если же оставит несъеденным хоть пол-блина, то неудачник платит рубль тому, кто с ним спорил и купил эти блины (они стоили как раз рубль).
Блины спорщику разрешалось запивать квасом.

Но, конечно, главным украшением московской масленицы были катанья на тройках.
Вокруг Девичьего поля чинно "двигались вереницей катающиеся на разубранных тройках и богатых купеческих санях, в которых важно сидели купеческие семейства, разодетые в соболя и бобры".
Надо сказать, что купцы и в обыденной жизни предпочитали открытые выезды - сани или коляски, часто роскошные - а кареты считали ненужной барской затеей, заказывая их только на свадьбы и похороны.

Публика помоложе и побойчее устраивала более скоростное катание, не ограничиваясь местом гуляний:
"По городу мчались тройки, разряженные цветными лентами и бумажными цветами, с бубенчиками и колокольчиками, и у застав устраивались катанья - там больше простой призаставный люд выезжал на своих лошадях, также разобранных лентами и цветами".

Воздух в масленичные гулянья звенел смехом, песнями, переборами гармоник. Толпы переходили от балагана к балагану, над головами реяли гирлянды цветных шаров, которые раскупались для детей и девиц. Под ногами хрустела ореховая скорлупа и шелуха семечек. Разносчики кричали, расхваливая свой товар - блины и сласти. Весело. Вкусно. Ярко.
Широкая Масленица!

ХИМИЯ И ЖИЗНЬ плюс немного экологии

Когда ругают вездесущую отравительницу-химию, то многие полагают, что в старину был настоящий золотой век: человек ел всё только свежее и здоровое, пил кристально чистую воду и дышал свежайшим воздухом.
Возможно, где-то в глуши так и бывало.
Но большой город всегда был далёк от идеала чистоты и благоухания.
На улицах дымили бесконечные печные трубы.
И даже в богатых особняках воздух был спёртый и не самый приятный.

Что было делать?
На помощь приходили тогдашние средства бытовой химии:

"В жилых комнатах, мало проветривавшихся зимой, так как форточек было немного (в иных домах их и совсем не полагалось), а об искусственной вентиляции никто в Москве и понятия не имел, курили для освежения "смолкой", конусообразным предметом из бересты, туго набитым внутри приправленной чем-то вроде ладана смолой, которая разжигалась угольком и давала изрядный и сильно пахучий дым", - вспоминает Н.В. Давыдов о середине ХIХ века.

Итак, в жилых комнатах освежались - дымом.
А если предстояло дать бал или принять гостей?
"Парадные комнаты тоже освежались, но или раскалённым кирпичом, положенным в медный таз с мятой, обливаемый уксусом, или особым раскаливавшимся круглым инструментом с ручкой, на который лили какие-нибудь духи".

Тот же мемуарист отмечает прогресс комнатных дезодорантов в 1860-е годы:
"Прежние "смолки" заменялись китайскими бумажками, нагревавшимися над свечами".
И тогда подсуетились китайцы!
Впрочем, во многих мемуарах о московском быте пресловутые "смолки" фигурируют чуть ли не до начала ХХ века.

В публичных местах - например, в театре - тоже боролись со спёртостью воздуха и дурными запахами:
"В коридорах перед началом спектакля курили какими-то особенно крепкими духами. Помню, как я (увлекавшийся с детства театром) любил этот особый театральный запах, ощущавшийся, как только войдёшь в коридор".

Духоте в комнатах немало способствовало освещение, которое даже при самом лучшем качестве сальных свечей не избавляло от копоти. А лучшие сальные свечи были муромские. "Они были так крепки, что торговцы зимой на морозе стучали ими одной о другую, и они не трескались и не ломались. Нагара они давали мало и горели ярко", - это уже свидетельство певца, известного тенора П.И Богатырёва.

Он же описал освещение Большого театра :
"Зрительная зала освещалась лампами, в коих горел так называемый олеин. Случалось, что во время действия в одной из тридцати или сорока ламп рампы лопалось стекло, и она начинала немилосердно коптеть; когда же наступал антракт, из-за спущенного занавеса появлялся рабочий в фартуке и высоких сапогах и поправлял беду.
Люстра состояла из трёх рядов таких же ламп, и она поднималась в отверстие потолка как для того, чтобы зажигать их и тушить, так и по случаю лопнувшего стекла, что бывало и во время представлений. После того, как куски стекла несколько раз падали на головы сидевших в креслах зрителей, догадались приделать под люстрой тонкую сетку".

Свечи в театре тоже использовались:
"В особо торжественных случаях, например, в большие праздники или царские дни, зажигались стеариновые свечи в прикреплённых к бортам лож бронзовых бра, и свечи эти, бывало, текли опять-таки на головы зрителей".

В частных домах свечи постепенно сменялись масляными лампами-"карселями". По виду они напоминали известные нам керосиновые, часто изящных форм. Только вместо керосина заправляли их олеином (это маслянистая фракция, получавшаяся при выделении из жира стеарина, который шёл на самые дорогие свечи).

Олеину в конце концов пришёл на смену керосин. Началась эпоха нефти, нефтепродуктов и нефтехимии. Снова вспоминает Н.В Давыдов:" Освещение - новыми - керосиновыми лампами - казалось после масляного великолепным".

А скоро настала и эпоха газа - хорошо известного нам метана. Прежде чем утвердиться на кухне, в горелке плиты, газ был модным средством освещения. От газовых фонарей и ламп веяло чем-то вовсе нездешним, заграничным:
"С грохотом разъезжали производившие впечатление чего-то почти американского по смелости замысла и оригинальности громадные фургоны, запряжённые парой лошадей. Это были вместилища переносного светильного газа, из которых газ посредством рукава перекачивался в резервуары освещавшихся внутри газом частных домов, распространяя в воздухе свой специфический запах".

Газ был в новинку - он светил ровно и ярко. Как это отличалось от старых масляных фонарей и от праздничной иллюминации прежних лет! Тогда в царские дни "с наступлением темноты на улицах зажигались ставившиеся на тротуарные тумбы плошки, дававшие чада обычно больше чада и вони, чем огня. А на правительственных (иногда и на частных) зданиях устраивалась иллюминация, состоявшая из разноцветных шкаликов, прикреплённых к деревянным каркасам, изображавшим государственный герб или нужные инициалы под короной".

Запах газа - запах новизны! Когда-то он приятно щекотал обоняние москвичей.
Чаще уличные ароматы были иными.
Н.В.Давыдов и в 1914 году сетовал, что Москва никак не может добиться чистого воздуха.
Что уж говорить о 1860-х!
По Москве вовсю разъезжали "золотари": "Многочисленные, примитивно организованные обозы нечистот, состоявшие часто из ничем не покрытых, расплескивавших при движении своё содержимое кадок, в лучшем случае из простых бочек, с торчащими из них высокими черпаками. Движение их по улицам, начавшись после полуночи, а то и раньше, длилось до утра, отравляя надолго даже зимой всю окрестность.
Зловоние в большей или меньшей степени существовало во всех дворах, не имевших зачастую не только специально приспособленных, ни никаких выгребных ям".

Подобные ароматы распространяли и "места стоянок извозчиков, дворы "постоялых", харчевен, трактиров и тому подобных заведений, и, наконец, почти все уличные углы, хотя бы и заколоченные снизу досками, разные закоулочки (а их было много!) и крытые ворота домов, несмотря на надписи "Строго воспрещается..."

Впрочем, не только импровизированные отхожие места портили воздух Первопрестольной:
"А что за зловоние держалось безысходно хотя бы на Тверской, между Охотным рядом и той стороной, где Лоскутная гостиница! Слева нёсся отвратительный запах гниющей рыбы, а справа, из лавок, где продавались свечи, простое мыло и т.п., нестерпимая, доводившая до тошноты вонь испортившимся салом и постным маслом".

Такая вот идиллия.
Очень, очень нескоро газовый свет, водопровод и столичная нарядность новых зданий начали преображать Москву.
Постепенно.
Понемногу.
Идеал недостижим?

ВЕРБА МОСКОВСКАЯ

Всякий религиозный праздник исполнен глубокого мистического смысла.
Но всякий праздник за века оброс массой занятных обычаев, милых привычек и вполне обыденных забот.
Так и завтрашний - Вход Господень в Иерусалим (Вербное воскресенье), канун Страстной недели - был немыслим в старину без вербных базаров.
Такой базар назывался просто - "верба".

В Москве "вербу" проводили на Красной площади в пятницу и субботу вербной недели.
Дело было поставлено с чисто московским размахом. Сооружались временные торговые палатки - холщовые и деревянные. Они тянулись в пять рядов от Спасской башни до Исторического музея и в ширину занимали половину площади.

Собственно, пучки распушившейся вербы продавали с рук всего в двух местах - у Исторического музея и у собора Василия Блаженного.
А в палатках можно было купить всякую всячину, не всегда впрямую относящуюся к празднику.
Однако пасхальный подарок подобрать было легко - купцы предлагали традиционные лакомства (пряники, конфеты, маковки на меду, лущеные калёные орехи), отрезы тканей, книги, посуду, даже мебель. Можно было обзавестись часами и цепочкой к ним, порыться в букинистических развалах. Публика попроще налетала на бумажные и тряпичные цветы. Тут же продавались рыбки в аквариумах и певчие птицы в клетках.

"Вербу" обожали дети. Для них тут было раздолье. Столько занимательных и чудесных штук!
Во-первых, воздушные шары.
Огромные гроздья разноцветных шаров реяли над головами продавцов, которые расхаживали там же, где и торговцы вербой (есть прекрасная акварель Б.Кустодиева, изображающая такого продавца).
Ребёнку обычно покупали один шарик. Он выбирал любой цвет - синий, белый, красный или зелёный.

Однако настоящий взрыв восторга вызывали попадавшиеся среди публики доброхоты, которые покупали всю пёструю связку. Писатель Н.Д.Телешов сохранил детские воспоминания о том, как щедрый покупатель " к общему удовольствию толпы перерезает нитку у пояса продавца. Вся эта пёстрая куча шаров, получив свободу, мгновенно взвивается ввысь... все смотрят на небо, разиня рот и позабыв, кто куда шёл".

Правда,"многие вслед за этим недосчитываются своих кошельков, часов и бумажников".
Так что бескорыстие отпустившего шарики на волю остаётся под вопросом.

Кроме шаров, на "вербе" дети получали то, что можно купить только раз в году. И только тут!
Знаменитые "морские жители", которые попадаются как чудесный атрибут детства во многих воспоминаниях, представляли собой стеклянную колбочку или пробирку с горлышком, затянутым кусочком резины от того же воздушного шарика. Внутри этого сосуда была вода, в которой при нажатии на резинку кувыркалась стеклянная или восковая фигурка чёртика. Стоило это чудо всего 15-20 копеек.
По утверждению Телешова, "морских жителей " в иное время года нельзя было достать нигде, ни за какие блага. Куда они девались и откуда вновь через год появлялись, публика не знала. Потому они и покупались нарасхват".

Покупали детям и всевозможные свистульки и пищалки, в том числе знаменитые "уйди-уйди". Нравились и разноцветные бумажные "тёщины языки", которые с визгом разворачивались, если в них подуть, и тут же сворачивались .

"Эти тёщины языки были в большом спросе, как и "морские жители", как и маленькие обезьянки, сделанные из раскрашенной ваты. Гуляющая молодёжь - девушки, студенты, гимназисты и всякие юнцы - почти все охотно прикалывали на булавках себе на грудь таких обезьянок с длинными хвостами и весело бродили с ними по базару".

Конечно, черти в пробирках, обезьянки на пальто, прибаутки торговцев и весёлый гам "вербы" ничем не напоминали о серьёзных религиозных смыслах грядущего праздника.

Однако базар, как мы помним, занимал только половину Красной площади.
Что же творилось на другой? Там просто гуляли люди?

Нет, там царила настоящая ярмарка тщеславия:

"Экипажи, в зависимости от погоды и состояния мостовой, - либо сани, запряжённые парой коней, либо коляски и ландо, - следовали медленно, почти шагом, одни за другими, наполненные детьми, но чаще расфранчёнными дамами и даже мужчинами в цилиндрах и котелках.
Образовывалась громаднейшая петля не только во всю обширную площадь, но и за её пределами; одни ехали вперёд, близ рынка, другие назад, по линии торговых рядов, и так кружились часами.
А внутри этой колоссальной петли стояли группами полицейские офицеры в серых пальто. с саблями у бедра и с револьверами на серебристых шнурах... они рисовались перед катающимися нарядными дамами да покручивали усы."

И вот наступал вечер вербной субботы. "Верба" затихала:

"Увозились куда-то остатки товаров, ломались и разбирались ларьки, подметалась замусоренная площадь".

Однако начинались новые хлопоты: близилась Пасха. Снова весёлый торг, снова заботы, нова подарки.
И так без конца.

КУСОЧЕК ВИНА И КРУЖОК ЩЕЙ

То, что теперь экстрим, раньше было не только обычно, но и неизбежно. Потому что иначе никак было нельзя.

Например, как доехать из Якутска в Иркутск?
Теперь можно добраться на поезде, автомобиле, самолёте или автобусе. Выбирай!
В старину - только на почтовых. Только на тройках и в открытых санях.

Именно так знаменитый русский писатель и почему-то не столь знаменитый (а зря!) русский путешественник Иван Александрович Гончаров, завершив кругосветное путешествие на фрегате "Паллада", пробирался в Петербург.

Итак, 1854 год, осень. Гончаров в Якутске дожидается снега, морозов и замерзания рек - санного пути, который считался самым надёжным.

Человек терпеливо дожидается якутских морозов! Да, так было.
Об этих знаменитых холодах уже было известно всё, потому писатель по советам бывалых людей запасся подходящей одеждой.
Это "доха, волчье пальто, горностаевая шапка, беличий тулуп, заячье одеяло, торбасы, пыжиковые чулки, песцовые рукавицы и несколько медвежьих шкур, для подстилки".

Примерив всё это, Гончаров замечает:
"...чувствуешь, как постепенно приобретаешь понемногу чего-то беличьего, заячьего. оленьего, козлового и медвежьего, а человеческое мало-помалу пропадает.
Кухлянка и доха лишают употребления воли и предоставляют полную возможность только лежать.
В пыжиковых чулках и торбасах ног вместе сдвинуть нельзя, а когда наденешь двойную меховую шапку, или, по-здешнему, малахай, то мысли начинают вязаться ленивее в голове и одна за другою гаснут".

Поскольку проезжающих было не так много, на станциях не держали харчевен.
Надо сделать собственные запасы еды - и можно ехать.

"Вот и повозка на дворе, щи в замороженных кусках уже готовы, мороженые пельмени и струганина тоже; бутылки с вином обшиты войлоком, ржаной хлеб и белые булки - всё обращено в камень".

В России продукты впрок замораживали испокон веку. В сибирской же дороге это обязательно, жизненно важно - и легко достижимо.
А морозы, в которые Гончаров тронулся в путь, были уже за 30 градусов.

Портрет писателя, который помещают обычно в учебниках литературы, представляет нам грузного человека в просторном сюртуке, с вялым выражением полного лица, украшенного усами с подусниками. Настоящий певец комфорта, покоя и мягкого обломовского дивана!
Трудно вообразить его в знойных тропиках, в каюте парусника во время шторма или лихо пересекающего на тройке всю Сибирь в трескучие морозы.

Но это впечатление обманчиво. Гончаров оказался бодрым и закалённым путешественником:

"А я всё хожу в петербургском байковом пальто и в резиновых калошах.
Надо мной все смеются и пророчат простуду, но ничего: только брови, ресницы, усы, а у кого есть и борода, куржевеют, то есть покрываются льдом, так что брови срастаются с ресницами, усы с бородой и образуют на лице ледяное забрало; от мороза даже зрачкам больно..."
Записывает в дороге:
"Как же, спросите вы, после тропиков показались морозы? А ничего. Сижу в своей открытой повозке, как в комнате".
Правда, "у шапки образуются сосульки и идут к бровям, от бровей другие к ресницам, а от ресниц к усам и шарфу. Сквозь эту ледяную решётку лес кажется совсем фантастическим".

Даже когда сани Гончарова попали в глубокую яму (так речка вымерзла), и ямщики никак не могли вытащить наверх лошадей , писатель любовался зимним лесом:
"... настоящий храм друидов: я только хотел запеть "Casta diva", как меня пригласили в совет... Я посоветовал запрячь тройку рядом и ушёл опять на холм петь".
Замечательное самообладание!

Ария Нормы, хоть и женская, была самой любимой у Гончарова (она звучит и в "Обломове").
Человек, распевающий итальянскую арию в сибирской тайге - занятная картина. Причём певец этот далеко не легкомысленный мальчишка - ему 42 года.

Так и ехал Гончаров от станции к станции. Торопился.
Трудности были только с перекусом:

"Здесь всё замерзает до того, что надо щи рубить топором или ждать час, пока у камина отогреются.
Вот и остановка.
Вы с морозу, вам хочется выпить рюмку вина, бутылка и вино составляют одну ледяную глыбу: поставьте к огню - она лопнет, а в обыкновенной комнатной температуре не растает и в час; захочется напиться чаю - это короче всего. Хотя хлеб тоже обращается в камень, но он отходит скорее всего.
Приедешь на станцию:"Скорей, скорей дай кусочек вина и кружок щей!"

Трудно было сохранить в Сибири барские привычки - "вина нет нигде на расстоянии тысячи двухсот вёрст".
Потому писатель возил привычные напитки с собой и размораживал по кусочку на станциях.

Наблюдая сибиряков, Гончаров (жаркий энтузиаст западничества и европейского комфорта) удивляется:
"Я узнал, что жизнь их не неподвижная, не сонная, что она нисколько не похожа на обыкновенную провинциальную жизнь; что в сумме здешней деятельности таится масса подвигов, о которых громко кричали бы и печатали в других местах, а у нас, из скромности, молчат".

Эта скромность соотечественников и обыкновенность необыкновенного сопровождали писателя во время всего долгого путешествия по незнакомой России (Гончаров сошёл с корабля в устье Амура и пустился в путь посуху в августе 1854 года, а в Петербург прибыл 13 февраля 1855 года).

Несколько раз потом собирался он в дальние путешествия. Понял, что "... у нас ...только ещё и можно путешествовать в старинном, занимательном смысле слова, с лишениями, трудностями, с запасом чуть не на год провизии".
Но другое путешествие так и не случилось.
Остались только очерки о фрегате "Паллада".
И воспоминания о долгом пути в сибирских снегах:
"Свет мал, а Россия велика", - говорит один из моих спутников, пришедший также кругом света в Сибирь. Правда. Между тем приезжайте из России в Берлин, вас сейчас произведут в путешественники; а здесь вы изъездите пространство втрое больше Европы, и вы всё-таки будете только проезжий".