Category: юмор

Category was added automatically. Read all entries about "юмор".

НЕРАЗРЕШИМОЕ ПРОТИВОРЕЧИЕ

Ничто так не мешает роману, как чувство юмора у женщины  и его отсутствие у мужчины.
                                                                                                                                                    Оскар Уайлд


Это верное наблюдение.
Любопытно, что когда наоборот (мужчина с юмором, женщина нет), то ничего страшного не происходит.
Всё нормально: мужчина острит, женщина хохочет (или хихикает, или заливается колокольчиком).
И даже когда у мужчины чувства юмора нет - она всё равно заливается колокольчиком.
 

1919 г. ОДЕССКИЙ ЮМОР Надежда Тэффи

Одесский юмор как явление (и, грубо говоря, как бренд) стал очень заметен в 1920-е годы, когда уроженцы "жемчужины у моря" смело вошли в русскую литературу.
Их было много - Бабель, Олеша, Катаев, Ильф и Петров - и все блистательны.
Были они истинными детьми своего города и своего времени.
Именно они всем показали то, что уже существовало, клубилось, пестрело, весело болтало и горланило там, в Одессе.
И что уже в полном цвету застала знаменитая русская писательница Н.А.Тэффи в пору своих скитаний.

С волной беженцев с голодного Севера Тэффи оказалась в Одессе в начале 1919 года.
Город был засыпан снегом, но многолюден, многоголосен и невероятен.
Тэффи вспоминала:

"Одесский быт сначала очень веселил нас, беженцев.
"Не город, а сплошной анекдот!"
Иногда вечером собирались почитать вслух газетную хронику. Не жалели огня и красок одесские хроникёры. Это у них были шедевры в этом роде:
"Балерина танцевала великолепно, чего нельзя сказать о декорациях".
"Артист чудесно исполнил "Элегию" Эрнста, и скрипка его рыдала, хотя он был в простом пиджаке".
"На пристань приехал пароход".
"В понедельник вечером дочь коммерсанта Рая Липшиц сломала свою ногу под велосипедом".

Жизнь на юге оказалась нелёгкой, беженцы быстро нищали. Одесса становилась дорогим городом:

"Как-то в магазине приказчик, заворачивая мне кусок сыру, трагически указал на него пальцем и сказал:
- Вон, смотрите, с каждой минутой дорожает!
- Так заворачивайте его скорее, - попросила я. - Может быть, в бумаге он успокоится".

Единственным, но верным средством заработка для Тэффи было публичное чтение собственных рассказов. Она была необыкновенно популярна и любима.
"Косоглазый одессит антрепренёр" Гуськин, который и пригласил Тэффи выступить и подкормиться на Юге, но отстал в Киеве, снова встретился ей здесь.
Он был полон энтузиазма:

"- Ну? Что вы думаете за Одессу?...Это же не город, а мандарин. Отчего вы не сидите в кафе? Там же буквально все битые сливки общества".

Этот колоритный кипучий Гуськин снова предложил организовать концерт с участием писательницы.
Оказывается, пока Тэффи добиралась в Одессу, он сумел провернуть турне оперного артиста:

"- Я недавно возил одного певца - так себе, паршивец. Я, собственно говоря, стрелял в Собинова"...
- Вы стреляли в Собинова? Почему?"

Изумлённая Тэффи не сразу поняла, что одессит хотел сказать. Нет, он не покушался на жизнь великого певца, а метил заполучить его на концерты. Но пришлось брать другого.

Рассказ Гуськина об этом турне - маленький шедевр одесского юмора:

"- ...Стрелял, то есть метил, метил в Собинова, ну да не вышло. Так повёз я своего паршивца в Николаев. Взял ему залу, билеты продал, публика, всё, как следует.
Так что ж вы думаете? Так этот мерзавец ни одной высокой ноты не взял. Где полагается высокая нота, там он - ну, ведь это надо иметь подобное воображение! - там он вынимает свой сморкательный платок и преспокойно сморкается. Публика заплатила деньги, публика ждёт свою ноту, а мерзавец сморкается себе, как каторжник, а потом идёт в кассу и требует деньги.
Я рассердился, буквально как какой-нибудь лев. Я действительно страшен в гневе. Я ему говорю:: "Извините мене, где же ваши высокие ноты?" Я прямо так и сказал.
А он молчит и говорит:"И вы могли воображать, что я стану в Николаеве брать высокие ноты, то что же я буду брать в Одессе? И что я буду брать в Лондоне, в Париже, и даже в Америке? Или, говорит, вы скажете, что Николаев такой же город, как Америка?"
Ну что вы ему на это ответите, когда в контракте ноты не оговорены. Я смолчал, но всё-таки говорю, что у вас, наверное, высоких нот и вовсе нет.
А он говорит:"У меня их очень много, даже большое множество, но я не желаю плясать под вашу дудку. Сегодня, говорит, вы требуете в этой арии "ля", а завтра потребуете в той же арии "си". И всё за ту же цену. Ладно и так. Найдите себе мальчика. Город, говорит, небольшой, может и без верхних нот обойтись, тем более кругом революция и братская резня".
Ну, что вы ему на это скажете?"

Несмотря на братскую резню, Тэффи от услуг Гуськина отказалась. И тот шёпотом спросил:

"- А может, вам нужна валюта?
- Нет. Зачем?
- А для Константинополя.
- Я не собираюсь уезжать".

Гуськин не поверил Тэффи. Посмотрел подозрительно:

"- Не собираетесь? Ну, пусть будет так. Пусть будет, что не собираетесь...
- Разве кто-нибудь сказал вам, что я еду в Константинополь?
Гуськин ответил загадочно:
- - А разве нужно, чтоб ещё говорили? Хэ!"

Тэффи в самом деле не собиралась в Константинополь. Не хотелось на чужбину.

"Сейчас вернуться в Петербург трудно, поезжайте порка за границу, - посоветовали мне. - К весне вернётесь на родину".

И вот, как и предсказывал проницательный одессит Гуськин, писательница на пароходе "Великий князь Александр Михайлович" таки отбыла в Константинополь, куда так не хотелось. А оттуда в Париж.
Не до весны.
Навсегда.

ЛЮДИ В КРАСНОМ анекдоты о спартанцах и спартанках

Те люди, что не любили многословия, не особо жаловали поэтов, не воздвигали прекрасных зданий, не отливали в бронзе статуй - то есть были равнодушны к вещным знакам славы - без славы не остались.
Сейчас, пожалуй, только учёные могут рассказать, чем коринфяне отличались от фиванцев, а эфесцы от самосцев.
Но каковы были спартанцы, знают все.
И всё потому, что о них много говорили.
Слава была их богатством.
Больше они ничего и не хотели.
Древние вообще-то не очень надеялись на жизнь после смерти. Блаженной душе усопшего предстояло вечно бродить по сумрачному лугу, заросшему асфоделями. Что за радость? Но и её надо заслужить.
Спартанцы заслужили.
Не только те триста, о которых помнят все.

Конечно, Спарта была самым экстравагантным, крайне жёстким и потому поражающим воображение полисом Древней Греции.
Потому и сотни лет спустя оскудения Спарты о спартанцах было много толков.
И того, что позже назвали анекдотами. Не смешные истории, а истории о реальных людях, которые в реальных ситуациях говорили остроумно или мудро. "Дней минувших анекдоты" - именно о таких писал и такие собирал Пушкин (у него есть "Table-talk", а к античным "Застольным беседам" мы ещё обратимся)

Ни один из многочисленных греческих богов не родился в Лакедемоне - свидетельство скромности лакедемонян. Или их презрения к фантастическим выдумкам. Внешнего блеска они не любили - только истинная доблесть ценна. Говорили кратко - лаконично (оттуда и это слово). Чем короче, тем лучше.

Вот так:

Царь Филипп Македонский, отец Александра, победивший многих врагов, в очередном военном походе собирался пересечь земли Спарты и сообщил об этом.
Никаких чужеземцев-ксенов терпеть у себя спартанцы не хотели, хотя мощь Спарты давно была в прошлом. Ответили гордым отказом, присовокупив ехидное:
- Если ты вообразил, что твои победы сделали тебя больше, чем ты есть, измерь свою тень.
Филипп рассердился, но сражаться со спартанцами не планировал и потому свою повторную просьбу выразил вопросом:
- Так вы желаете, чтоб вашу землю я прошёл как враг или как друг?
Ответ был:
- Ни так, ни этак.
Филипп окончательно рассвирепел и послал уже открытую угрозу:
- Если я вас завоюю, пощады не ждите!
- Если, - невозмутимо ответили спартанцы.
Венец лаконизма.
Его оценил и Филипп.
Он сделал крюк и Спарту не тронул.
В другой раз спартанцы в ответ на какое-то требование Филиппа снова прислали одно слово:нет.
Но к тому времени он уже привык к лаконической речи.

Этот анекдот был очень популярен у древних. Замечательный рассказчик Плутарх, автор античных бестселлеров, которые зачитывали подростки до дыр вплоть до 19 века, собирал "Изречения спартанцев". Они есть в его "Застольных беседах". Это истории о суровых, неподкупных спартиатах, разивших метким словом, как коротким мечом ("спартанский меч короток, чтобы враг подошёл ближе"). Истории должны были учить доблести и строгости нравов римлян времён Траяна и Адриана (именно тогда жил Плутарх).

Вот его рассказ о спартанском царе Агесилае Великом, умирающем во время похода в Египет.
"Он приказал окружавшим его соратникам, чтобы они не воздвигали в память о нём ни лепных, ни писаных, ни других каких-либо изображений. "Если , - сказал он, - я сделал что-то хорошее, это и будет мне памятником; если же нет - не помогут все статуи мира - ничего не стоящие изделия жалких ремесленников".
Потом эти слова повторит неподкупный Катон.

Да, произведения искусства и людей искусства спартанцы ценили невысоко. Они были весьма приземлёнными практиками.
Известный нам Агесилай отказался слушать искусного артиста, подражавшего пению соловья :"К чему мне это? Я не раз слышал и самих соловьёв". Другой царь, Клеомен, когда ему расхваливали и предложили послушать лучшего музыканта Эллады, указал на человека из своей свиты:" А вот это, клянусь богами, лучший кашевар. И что из того?"

Кашевар был уважаемым лицом - спартанцы питались скудно. "Ксеркс, имея роскошный стол, зачем-то позарился на нашу ячменную кашу", - удивлялись спартанцы, захватив как-то походный лагерь персов.
Агесилай Великий был крайне экономен и давал советы виночерпию перед пиром:
"Если вина наготовлено много, наливай столько, сколько каждый попросит; если же мало, то всем давай поровну". Разумно.

Врачебное искусство вызывало у спартанцев лишь насмешки. Прославился шуточками над врачами царь Павсаний. Когда после осмотра врач нашёл его практически здоровым, царь заметил:" Ещё бы - ведь я у тебя не лечился. Если б лечился, меня давно бы не было в живых".

На спартанцев работали несчастные бесправные илоты, но держать толпу слуг было не принято.
Жена героя Фермопил царя Леонида, сама царская дочь, была остра на язык и строга к окружающим. Звали её Горго - что значит Грозная. Грозная и Сын Льва (Леонид) - та ещё парочка.
Когда Горго увидела, что взрослого мужчину обувает слуга, она сказала:"Отец, видишь, у этого иноземца нет рук".
Другого иноземца, нарядно одетого, она оттолкнула: "Убирайся отсюда, ты даже в женщины не годишься".
Наёмник-милетянин заломил большую сумму за военную помощь, и Горго сказала отцу:"Этот жалкий чужак изведёт тебя, отец, если ты быстро не вышвырнешь его за дверь".
Спартанцы были страшными ксенофобами - иностранцам, за исключением послов, был запрещён доступ в их земли. Сами они были, что называется, невыездными. Ни туристических путешествий, ни деловых поездок. Только война!

И одежды спартанцев были скромны - лишь плащ-гиматий. Никаких хитонов-рубашек. Зато о волосах заботились тщательно - ведь это украшение было дано природой совершенно бесплатно. Законодатель Ликург учил, что причёска красивого делает ещё красивее, а безобразного - страшным для врагов.
Чего же ещё желать?

В бой спартанцы надевали красное - чтобы опять же пугать врагов. И чтоб враг не видел крови на израненных телах.
Во время наступления спартанцы пели хором под звуки флейты. Марши!
Кифару тоже могли послушать на празднике, но только музыку самого строгого стиля. Знаменитому кифареду Тимофею предложили мечом отрубить струны, добавленные к его усовершенствованному инструменту сверх семи, что положены издревле.

Маршевые ритмы выражали отвагу и презрение к смерти.
Смерти бояться нельзя. Бояться надо трусости и бесславия.
Потому Ликург запретил плач и рыдания на похоронах. Смерть в бою - почётна. Гордиться этим надо, а не плакать. Тело героя, завёрнутое в пурпурное покрывало и листья сливы, уходило в землю без всяких украшений и утвари. Погребали всех одинаково. Имя погибшего на войне украшало могильный памятник, остальные покойники вообще на надгробиях не упоминались.

Вот почему Археологический музей Спарты поражает теперешних туристов своей скудостью.
Так захотели спартанцы. В их могилах нет золота. В их городе не было статуй.
Зато остались их краткие речи.
Такие и теперь называют лаконичными. Они других не признавали.
Отказались отвечать самосским послам на их приветствие и просьбу:
- Вы говорили слишком долго. Первую часть вашей речи мы забыли, а последующую не поняли, так как забыли первую.

Вот это стоит запомнить.
И не говорить слишком долго.
Вот и всё.